Митрополит Московский Платон Левшин, перейти на главную страницу сайта
 

Святительские труды
высокопреосвященного Платона (Левшина)
Митрополита Московского.

Автор: Иеромонах Платон (Лобанков)

Московская Духовная Академия
XVI-выпуск
1960—1964 г.г.

Кандидатское сочинение
по кафедре Русской Церковной Истории

Троице-Сергиева Лавра
г.Загорск
1963—1964 г.г.



Московская Духовная Академия
XVI-выпуск
1960—1964 г.г.

Кандидатское сочинение
по кафедре Русской Церковной Истории
на тему:



Святительские труды
высокопреосвященного ПЛАТОНА (Левшина)
МИТРОПОЛИТА МОСКОВСКОГО.


Студент Академии
Иеромонах Платона (Лобанкова)












Троице-Сергиева Лавра
г.Загорск
1963—1964 г.г.

ПРЕДИСЛОВИЕ




  В ряду иерархов Русской Православной Церкви за двух вековой период синодального управления, бесспорно, одно из самых видных мест принадлежит тому, чье имя стоит в заглавии настоящего сочинения. Великий Иерарх был одним из тех избранников Божиих, которых промысел Божий посылает людям в редкие промежутки времени для того, чтобы показать миру до каких высот может подняться человек, искупленный Кровию Христа Спасителя и озаренный Божественною Благодатию. Митрополит Платон был одним из тех иерархов, которых образует в лоне Святой Церкви Святый Дух, чтобы в их лице отобразить все добродетели и совершенства, какими должен быть украшен тот, кто возвышается до высочайшей степени святительского сана. Своими святительскими трудами митрополит Платон прославил свое имя не только в России, но и далеко за ее пределами. Это был просвещеннейший и гуманнейший Архипастырь второй половины XVIII и начала XIX столетия, выдающийся по своим талантам и разносторонней плодотворной деятельности, почему и заслуживает полного внимания к себе со стороны исследователей нашего церковно-исторического прошлого.

Настоящая работа является скромной попыткой изобразить святительские труды этого великого Иерарха.

С благоговение принимая на себя эту благородную задачу, я сознаю все трудности безукоризненного исполнения ее, которые вытекают как из важности обозреваемого предмета, так и высоты лица, относящегося к нему. Весь материал в этой работе излагается в восьми главах, из которых, в первой дается общая характеристика той эпохи, в которую жил и трудился великий Святитель. Это поможет лучше понять некоторые стороны деятельности Митрополита.

Затем, во второй главе даются краткие биографические сведения о Платоне до возведения его в святительский сан.

Третья глава характеризует Платона, как архиепископа Тверского.

В четвертой главе говориться о святительских трудах Митрополита Платон на Московской кафедре. Эта глава вмещает в себе административную деятельность Платона, его хозяйственные труды и противораскольничью деятельность, поэтому они, по своему объему, более других глав.

Пятая глава представляет митрополита Платона как проповедника.

Шестая глава — его заботы о духовном просвещении.

Седьмая глава — его ученые труды и

Восьмая — его последние годы жизни.

Заканчивается работа кратким заключением.

 












—   —   —

ГЛАВА I.

ЭПОХА, В КОТОРУЮ ЖИЛ И ТРУДИЛСЯ МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН

 

П

риступая к описанию святительских трудов Высокопреосвященнейшего Платона, митрополита Московского, необходимо, прежде всего, ознакомиться с условиями того времени, в которое жил и трудился великий Святитель.

XVIII столетие, в которое родился, жил и трудился митрополит Платон, было столетием, когда продолжалось преобразование России, начатое Петром I, Великим. В первой половине этого столетия господствовало направление нравственно-практическое, которое подготавливало людей к известному роду занятий и преимущественно государственной службе.

Религиозное образование с самого начала XVIII столетия приняло обличительно-полемический характер. Эта полемика, которая должна была бы занять второстепенное место в религиозном образовании, составила почти исключительное содержание его и невыгодно отразилось на обществе. Общество, начавшее с критики обрядовой стороны религии и не получившее положительного религиозного образования, перешло к религиозному либерализму.

В первой половине XVIII столетия религиозный либерализм был таким же подражанием Западу, как и реформы во всех других областях жизни. «За исключением лучших и более умеренных людей, остальное общество, разумеется, пошло дальше и, очертя голову, пустилось во вся тяжкая западного либерализма. Но этот либерализм был не что иное, как бессознательный крик с чужого голоса»[1].

Вторая половина этого столетия падает на эпоху Екатерины II. Ее современники эту эпоху называли эпохой философской. Это была эпоха просветительная в истории европейской жизни, когда философский дух сделался духом времени. «Никогда еще доселе разум не заявлял с такой силой о своих правах, — говорит П. Золотницкий. – Никогда еще, со временем возрождения наук, философия и литература не приобрели такого господства над умами общества. Никакое другое умственное движение не принимало таких широких, таких грандиозных размеров, как движение ХVIII века[2].

Еще в царствование Елизаветы Петровны заметно было французское влияние. Со времени вступления на престол Екатерины II оно утвердилось окончательно. Английский деизм, прошедший через французскую философию, оказался у нас модным направлением, — сначала в придворном кружке, а затем и во всем кругу высшего русского общества. Тем более, что путь ему открывает сама Екатерина, которая становится последовательницей французской философии. Воспитанная на французской литературе и хорошо владевшая пером, Екатерина II старалась считаться с общественно –литературными европейскими мнениями, заискивая перед великими умами Франции, стараясь привлечь их на свою сторону[3].

Желая казаться либеральной, гуманной и просвещенной, Екатерина с первых же годов своего царствования вступает в деятельную переписку с «царем энциклопедистов» Вольтером. Несмотря на беспощадно отрицательное направление его сочинений, он пользовался особым расположением императрицы, которая настолько увлекалась его идеями, что в своих письмах называла его «ходатаем рода человеческого, защитником угнетенной невинности»[4], считая его своим наставни­ком[5], приглашала знаменитого математика ДАламбера в воспитатели наследника престола Павла Петровича[6], купила библиотеку у третьего выдающегося энциклопедиста Дидро[7] и предлагала французским философам продолжать в Петербур­ге издание знаменитой энциклопедии, когда оно встретило препятствие во Франции [8].

В увлечении французской философией не отставали от Ека­терины и все наиболее образованные русские люди, в особен­ности придворные вельможи. Идеями энциклопедистов наполня­юсь и многие русские сочинения. Так, княгиня Дашкова в своих «Записках» обвиняет Петра I за то, что он обратил в рабство все сословия, стеснивши их свободу [9].

В 1767 году императрица учредила при Академии Наук пе­реводный департамент, назначение которого ясно из его наз­вания. Переведенных и вращавшихся в царствование Екатерины сочинений Вольтера было до 60. Кроме них, переводились на русский язык сочинения Руссо, Дидро, Гельвеция... Нет со­мнения, что все русские вельможи, владея французским язы­ком, читали в подлиннике сочинения французских философов, а те, которые не знали языка, читали их в переводах. Осо­бенной популярностью пользовались сочинения Вольтера.

В 1777 г. директор Русской Академии Наук Домашнев про­изнес речь, в которой ясно высказывается взгляд на дух екатерининской эпохи самих современников. «Наша эпоха, — говорил Домашнев, — почтена прекрасным названием философ­ской не потому, чтобы многие имели право на имя философа, или чтобы увеличилось количество познаний, а потому, что философский дух сделался духом времени, священным началом законов и нравов; он освятил правосудие — человеколюбием, обычаи — чувством; он лег в основание двух важнейших пред­метов — законодательства и нравственности [10].

Если во времена Петра I реформа принесла нам с Запада улучшения материальной жизни, то теперь стали приходить к нам идеи. Образование во второй половине ХVIII столетия бы­ло исключительно философский. Этот же дух философии лег в основание и церковных воззрений этого века. В это время заговорили о науке, как о средстве к общему гуманному развитию, «к созданию новой совершеннейшей породы людей» [11]. Новые люди стали стремиться к просвещению, заимствуя его, с еще большими крайностями, чем при Петре, с Запада. За­имствование было односторонним и поверхностным, с внушением презрения ко всему русскому и любви к французскому. И русское общество, в своем благоговении ко всему французскому, с жаром набросилось на эху просветительную филосо­фию с ее идеями гуманизма. Наступило время всеобщего, оживленного, страстного философского увлечения, — время, когда, по меткому выражению Екатерины II, «головы, менее всего философские, хотели быть философами»[12].

Конечно, немало вынес русский человек из философских сочинений вольнодумных и отрицательных воззрений, которые составляют отличительную черту французской философии XVIII столетия[13].

Вред и опасность для русских людей представляла не широта философского отрицания, так как отрицание Вольте­ра не шло далее Кантова критицизма, но легкий насмешли­вый тон философских сочинений, «становившийся достоянием умов самых посредственных и ограниченных, увлекавший к «подражанию»[14]. «Нет ничего легче, — писал Ф. Терновский, — как смеяться над святыней» [15].

При малодоступности для тогдашнего русского общест­ва высоких гуманно-просветительных идей западной филосо­фа, отрицательные идеи французских философов и, в част­ности, кощунственное отношение к религии, Церкви и хри­стианству Вольтера, не только легко усваивались, но и в силу обаяния моды, особенно заразительно действовали на тогдашнюю среду[16]. Вслед за императрицей и ее двором по­тянулись за идеями французских философов и другие русские аристократы. «Раз как-то, пишет Фонвизин, — попал я на обед к одному графу, считавшемуся умным и просвещенным человеком. Он был уже старых лет и все дозволял себе, по­тому что ничему не верил. Сей старый грешник отвергал да­же бытие Божие. За обедом ему вздумалось открыть свой об­раз мыслей или, лучше сказать, свое безбожие, при молодых людях, бывших за столом, и при слугах. Рассуждения его бы­ли софические и безумие явное, но со всем тем поколебали душу мою»[17]. Даже сам Фонвизин на первых порах увлечен был общим потоком и был не чужд некоторого вольнодумства[18]. Причиной такого быстрого распространения вольнодумства было то, что времена допетровской Руси тогда были еще слишком недалеки. Единственным светильником образования в России в то время являлся новорожденный Московский Университет. Вся наличность тогдашних образовательных средств, помимо университета и духовных школ, исчерпывались четырьмя гимназиями (одна академическая в Петербурге, две в Москве, одна в Казани), да несколькими военными училищами основанными при Анне и Елизавете [19].

Да и эти немногие учебные заведения находились еще в зачаточном состоянии, не исключая и университета. Недо­статок преподавателей и общее неустройство учебной части являлись печальною принадлежностью всех школ того времени[20]. Они не давали своим питомцам надлежащего умственно­го развития и еще более были слабы в воспитательном отно­шении.

Корень всего зла действительно гнездился в современном воспитании. Насколько можно доверять сатирическим журналам екатерининского времени, тогдашнее воспитание представляло главным образом два различных явления: оно или оставалось верным преданиям и правилам старины, или преклонялось пред новостью и блеском чужеземных идей. Люди старинных преданий верили, что опыт житейский лучше всякого учения и большей частью предоставляли своих де­тей матери-природе. О воспитании немного прилагалось за­бот или и совершенно о нем не было речи» по пословице: «лишь бы здоров был Иванушка да счастлив, а ум будет -всему сам научится»[21].

У нас, говорили старики, исстари положено: для дво­рянина — шпага, для стряпчего — перо, а грамота — для попов[22]. Если приверженцы старины и учили своих детей, то учили мало и плохо. Лишаясь образования, дети с самых ранних лет привыкали к той грубости нравов, которая была свойственна их родителям. Один из журналов екатеринин­ского времени яркими красками обрисовывает тот обществен­ный вред, какой порождает невнимание к воспитанию детей. «Я от рождения не знал, — рассказывает «Живописец» от ли­ца невежды, — от рождения моего не знал, что такое стыд и мне про то никто не толковал, а меньше еще того разумел о неприличности. От праздности, в которой я все дорогие своей жизни часы препроводил и которая, по неосмысленности, мне приятною казалась, произошли все мерзости, ис­полненные дела, а вольность сделала меня отважным и наг­лым на все предприятия... Отец мой, разгневавшись на ме­ня, выгнал меня из дома и лишил законного наследства, а я, не имея средств, чем себя пропитать, вдался во всякие неприличные моему роду дела и тем доставлял себе бедное пропитание[23]». «Но и в высших сферах общества, где сознавалась потребность образования, — сознание это вытекало не из любви к просвещению, а из модного слепого пристрастия ко всему чужеземному. Пристрастие это — в деле воспитания в том, прежде всего, что родители возлагали все свои наде­жды на иноземных учителей. Чтобы выбрать достойного наставника, самим родителям в большой части случаев недостава­ло нужных сведений, а иногда и нужных средств. Если бога­тые и знатные фамилии, располагая огромными материальными средствами и усвоив себе европейскую образованность, без особых трудностей могли вызывать из-за границы учителей и гувернеров, действительно сведущих и достойных, то для других выгода эта была решительно недоступна. Но дух под­ражания, владычество моды и примеры большого света были слишком сильны. Большинство стало принимать к себе учите­лей и гувернеров, не разбирая ни нравственных их достоин­ств, ни познаний. Думали только о наружном лоске и забо­тились, чтоб воспитание удовлетворяло принятым обыкновениям и стало подешевле. Толпы иноземцев, нисколько не при­готовленные к важному делу воспитания, явились на Руси с предложением своих корыстных услуг и им-то многие родители стали неосторожно вверять будущую надежду отечества[24]. Система воспитания, соблюдаемая такими педагогами, заключалась в том, что воспитанникам преподавались все науки, но тщательно умалчивалось о том, что называется религией, законом Божиим, не упоминалось даже имени Иисуса Христа и Бога, никогда не говорилось о Евангелии или книгах Свящ. Писания, но это были еще лучшие педагоги. Другие весь курс ограничивали научением своих питомцев болтать по французски, да сообщением «важных сведений» о том, что «Франция есть первое государство в мире, а Париж — первый город в свете» и заключали этот курс тем, что верование в Иисуса Христа есть крайнее невежество[25]. Такими красками рисует О. Морошкин современную систему воспитания. «Прибавьте к этому, — продолжает он, — еще то, что такие педагоги постоянно смеялись над всем русским, особенно над русскими церковными обрядами, над русским народом, над русским языком — и вы составите истинное понятие о русском юношестве, вышедшем из рук французских наставников. Это были совершенно не русские юноши, а французы с ног до головы, самые верные копии и снимки с их гувернеров и учителей… это были французские эмигранты, но приехавшие к нам не из Парижа, а родившиеся в Москве и Петербурге»[26].

Положение домашнего образования очень ярко охарактеризовала в своих записках Екатерина II, назвав его «грязным ручьем»[27].

Естественным результатом подобного положения являлось почти всеобщее невежество. Страницы многочисленных записок современников представляют слишком много данных, свидетельствующих об этом невежестве даже высших слоев русского общества блестящего екатерининского века. Фонвизин пишет о нем следующее: «Наш учитель француз Шевалье… француз пустоголовый, из бродяг самая негодница, учил нас по французски… Грамматике нас не учил, считая , что она педантство… Он вселял в сердца наши ненависть к Отечеству, презрение ко всему русскому и любовь к французскому. Сей образ наставления есть обыкновенная система большей части чужестранных учителей. Шевалье наш был надменен, хвастлив и неблагодарен. Надменность его состояла в том, что он хозяев и слуг за людей не считал. По его словам он знал все науки, которые и нам показать обещал. Особливо в телесных экзекуциях выдавал себя за мастера. Сии телесные экзекуции, которым и нас обучал, состояли в том, что заставлял нас распускать (растрачивать) золото»[28]. Таким образом вся постановка тогдашнего частного воспитания носила в себе семена глубокого разложения общества. Согласно с принятой системой воспитания, богатые родители считали необходимым отпускать своих взрослых сыновей за границу с целью закончить свое образование. Эти путешествия по Европе вместо пользы приводили избалованных роскошью и ленью русских юношей к окончательному развращению. «Русские недоросли, воспитанные невежественными французскими гувернерами, — по отзывам современников, — во время своего пребывания за границей лишь предавались со страстью праздной и шумной жизни, проводили время в кутежах и разгулах, проматывая целые состояния, которые были десятками лет собираемы кровью и потом измученных крестьян[29], и никогда не заглядывая в храмы науки возвращались на родину совершенно испорченными[30]«.

С особенной силой религиозный либерализм и индифферентизм сказались на молодом поколении этой эпохи, в среде которого, по свидетельству Фон-Вигеля, «неверие считалось непременным условием просвещения, а целомудрие юноши казалось верным признаком его слабоумия»[31]. Ипполит Тэн, в своих «Лекциях об искусстве», касаясь нравов Франции XVII века, отзывается о них следующим образом: «Во Франции один вельможа сказал, говоря о каком-то дипломате развратнике: «Разве его можно не обожать? Он так испорчен»[32]. А русская знать Екатерининской эпохи, конечно, в полном смысле обожала такой сорт людей, чтобы не отстать от проявляемого французами обожания.

Подобное попрание веры и нравственности, естественно, должно было вызвать протест со стороны тех лиц, которым дороги были интересы Церкви. И вот среди других духовных лиц раздается властное слово знаменитого витии века, русского «Златоуста», митрополита Платона.

В последние годы царствования и сама Императрица Екатерина II разочаровалась в модной философии. «Отложим высокоумные наши книги и примемся лучше за букварь», — вот ее слова, которые ясно говорят, к какому заключению пришла Екатерина[33]. При своем вступлении на престол Екатерина II, желая заручиться поддержкой духовенства, по тактическим соображениям приостановила действие указа ее предшественника о секуляризации земельных имуществ Церкви[34]. В своем первом манифесте Екатерина в числе главных причин, побудивших свергнуть с престола Петра, выставляла то, что и этот император понизил закон, т.е. Православие[35].

Но, убедившись в своей силе, Екатерина вскоре же повела другую политику по отношению к Церкви и духовенству. В 1764 году правительство Екатерины все же произвело секуляризацию Церковных имуществ. Хотя высшее духовенство и было недовольно этой мерой Екатерины, но вынуждено было молчать. Раздался только один голос протеста со стороны Ростовского митрополита Арсения Мациевича, который за это выступление жестоко поплатился.

В 1766 году Екатерина поручила трем церковным деятелям: Гавриилу (Петрову), Иннокентию (Нечаеву), и Платону (Левшину) составить проект преобразования и организации духовно-учебных заведений, который, однако, утверждения не получил и застрял бесследно в правительственных канцеляриях. Правительство любило говорить о церковных преобразованиях, но не любило тратить деньги, хотя бы и полученные от тех же церковных учреждений. История свидетельствует, что Екатерина II строго соблюдала внешние признаки благочестия. Она аккуратно исполняла церковные обязанности: постилась в определенное Церковь время, часто присутствовала при богослужении, внимательно слушала проповеди и восторгалась их содержанием, ежегодно говела и заставляла весь двор говеть, целовала руку благословлявшего священнослужителя, пешком ходила в Лавру на богомолье и т. д. При всем том стано­вится непонятным, далеко несоответствующее ее действиям, отношение к Церкви вообще и к духовенству, в частности. Принц де Линь в своих письмах говорит, что «в ее присут­ствии нельзя было сказать ничего против религии, но если отваживались что-нибудь промолвить смелое мимоходом и на­меками, тогда она улыбалась»[36].

Государственные отношения Екатерины к Церкви были яс­но запечатлены характером тогдашних либерально-политиче­ских воззрений на религию и Церковь. По этим воззрениям религия считалась очень важной и опасной политической шко­лой, которой нужно умело пользоваться как лучшим орудием в управлении народом, но которую необходимо подчинить государственным интересам[37].

Екатерина полностью разделяла взгляды об исключительном политическом значении Церкви. Она считала, что Церковь должна быть учреждением чисто государственным. Еще в 1761 году в своих заметках она писала, что «нужно уважать веру, но никак не давать ей влияния на государственные дела"[38]. Екатерина не признавала принципа равноправности двух вла­стей — духовной и светской. Подобное двоевластие ей было неприемлемо, и она не скрывала такого взгляда. Считая себя «главой Греческой (т. е. Русской; Церкви» в смысле власти, которой церковная власть должна безусловно подчиняться[39], она особенно ценила в иерархах своего времени отсутствие «нелепого» (по ее словам) признания «двух властей»[40], и не терпела людей, зараженных противоположным духом (как, например, Арсения Мациевича). По этому взгляду и Синод, как высшее церковное управление, должен был быть покорным ис­полнителем ее царской воли. Вероятно, со специальной целью подтверждения «нелепости» принципа двоевластия и обер-про­курорами в Святейшем Синоде были лица, вполне отвечавшие духу времени и ее взглядам, какими были, например, Мелиссино и Чебышев[41].

П. П. Чебышев (1769—1774) открыто щеголял атеизмом и сквернословием[42]. А обер-прокурор И. И. Мелиссино (1753—1768) «прославился» тем, что внес 18 пунктов в качестве материала для синодального наказа. Содержанием этих пунктов Мелиссино, вероятно, «не без ведома Екатерины старал­ся направить мысли синодальных членов на самые либераль­ные требования по части религии и церковного устройства совершенно в духе философского века»[43].

Екатерина в своем «Наказе» тоже высказывала своеобразные религиозные воззрения: безусловное отделение интересов церковных от государственных, самая широкая свобода религиозных мнений, веротерпимость и т. п.

В ее царствование белое духовенство не было освобождено от телесных наказаний. Права духовенства мало были гарантированы от нарушений. Представители высшего общества с презрением смотрели на священнослужителей, как людей от­сталых, суеверов и считали за удовольствие поглумиться над Церковью и унизить ее служителей[44].

Митрополит Платон в одном из своих слов очень хорошо обрисовал такое отношение к служителям Церкви: «Может быть у некоторых едва ли есть человек униженнее, как совершитель Божественных Тайн. Презренный смехотворен, (шут) развратного зрелища удостаивался большего почтения, нежели священник[45].

Простой народ с большим уважением относился к духовен­ству, чем дворянская знать, увлеченная философскими идея­ми, но и это отношение было более внешним, ценившим свя­щенника как только отправителя религиозных обрядов[46].

Для материального обеспечения духовенства почти ниче­го не было сделано. Сама Екатерина нередко называла духов­ных лиц ханжами и святошами[47].

С воцарением Павла I отношения государственной власти к Церкви и духовенству несколько улучшились. Указами 1797—1793 гг. для духовенства были введены новые награды: на­персные кресты, бархатные фиолетовые камилавки, митры и ордена[48]; священнослужители были освобождены от телесных наказаний. Но в отношении к высшим иерархическим лицам Павел I был очень непостоянен и подозрителен.

С воцарением же Александра I тягостный церковно-правительcтвенный режим был еще более ослаблен. Но все же отно­шение к Церкви и в его царствование не было нормальным. Вмешательство светских властей в церковные дела продолжа­ло оставаться прежним. Обер-прокуроры Святейшего Синода забирали в свои руки все функции управления Церковью. На эту должность назначались люди энергичные, властолюбивые, а также часто преисполненные духом французской философии.

С распространением и усилением философских идей Запа­да все более и более чувствовался недостаток религиозного образования в русском обществе.

При громадных недостатках духовного просвещения в цар­ствование предшественников Екатерины основная масса духо­венства страдала скудостью образования. В первый год свое­го царствования Екатерина писала о неудовлетворительном состоянии семинарий» которые малочисленны и находятся в жалком положении и в большой скудости[49]. И, действительно, семинарские помещения были по большей части очень тесные, грязные и холодные. Питание было весьма скудное — воспи­танники зачастую жили впроголодь. Учебная обстановка не располагала к плодотворной научной работе, сковывая мысль, заглушая способности.

Особенную нужду испытывали те семинаристы, которые вынуждены были жить на своем содержании, так называемые своекоштные. Жили они на плохих квартирах в самых отдален­ных частях города, ходили в сермягах, лаптях, питались большей частью хлебом и квасом. Чтобы не умереть с голо­ду, они вынуждены были искать себе, так называемой конди­ции[50], отнимавшей у них очень много дорогого учебного времени, занимались перепиской и др. работами. На празд­никах Рождества и Пасхи добывали себе пропитание славлением. Даже казеннокоштным разрешалось добывать средства к скудному их пропитанию. Плохо были обеспечены и сами учителя[51].

В преподавании богословия и в академиях и в семинариях все еще царила схоластика и латынь, которая совершенно за­крывала плоды богословской науки от широких слоев общест­ва и, кроме того, весьма много мешала развитию русского богословского языка и самой науки. Латынь часто доводила богослова до того, что он, непобедимый на школьных диспу­тах, не мог объяснить по-русски самых простых истин веры.

О низших духовных училищах, которые совсем лишены бы­ли государственного содержания, уже нечего и говорить[52].

Вот, при таком-то состоянии религиозного просвещения большинство духовных лиц и были малообразованными или сов­сем необразованными.

Вот как говорит о грамотности тогдашнего духовенства один из исследователей нашей отечественной церковной исто­рии — священник Морошкин: «Духовенство екатерининской эпо­хи, даю петербургское, в большинстве представляло самый поразительный пример невежества, грубости невоздержа­ния... Мы, — говорят он далее, — имели у себя под руками списки петербургского духовенства екатерининских времен, — и что же мы видим? Протоиереев, не обучавшихся нигде, как например Иоанн Троянский, иди дошедших до одного грамма­тического класса, — священников, попавших в этот сан из протодиаконов, из митрополичьих послушников, из иподиако­нов и певчих!»[53].

Видя такое положение дел духовных школ, правительст­во решило преобразовать духовно-учебные заведения а опре­делить на их содержание достаточные суммы. Поэтому в 1766 году был составлен генеральный проект, согласно пылким намерениям Екатерины, который должен был поднять уровень духовного просвещения на небывалую высоту но этот проект остался пустым звуком на бумаге.

Преемник Екатерины II Павел I старался больше своей предшественницы поднять уровень умственного и нравствен­ного развития духовенства, во его повелению Святейший Си­нод составил учебную программу для всех семинарий и акаде­мий, посредством которой старался ввести порядок и едино­образие в преподавании наук в духовных шкодах. Он значи­тельно увеличил и штатные оклады духовно-учебных заведе­ний. Но и Павел оставил много неоконченного относительно кол. своему преемнику.

При Александре I одним из важных вопросов, касающихся Церкви, был вопрос о преобразовании духовных училищ. C этой целью в 1807 г. был учрежден особый комитет, которо­му поручено было составить план и изыскать способы не только к усовершенствованию духовных училищ, но и к улучшению быта всего духовенства. Комитет оправился со своей работой и в 1808 г. был преобразован в постоянную комиссию духовных училищ, чтобы свои предначертания привести в исполнение. Комиссия духовных училищ заняла очень важ­ное место в среде высшей церковной администрации. Она явилась первым центральным учреждением, которое в первый раз придало духовным школам общецерковную постановку и общецерковное значение. Комитет (комиссия) 1808 г., — го­ворит П.Знаменский, — произвел крупную эпоху во всей жиз­ни духовных школ[54].

Дело религиозного просвещения в светских учебных за­ведениях обстояло значительно хуже. Вплоть до второй по­ловины ХVIII века в школах почти не было преподавания ре­лигии. Религиозное образование являлось исключительной принадлежностью специальных духовных школ[55].

Только во второй половине ХVIII века в школах вводится преподавание Закона Божия. Но современные инструкции и уставы новых школ, составленные в духе либеральных идей века, ослабляли изучение этого предмета и вообще значение религиозного элемента в школьном образовании[56].

Законоучителям предписывалось не останавливать внимания учеников на догматических подробностях православного вероучения, «не кружить детям головы сокровенными тонко­стями», не говорить о правосудии Божиим, пропускать страш­ные истории Ветхого Завета, да и вообще «покороче излагать ветхозаветную историю», не возносить на небо и не низво­дить во ад, не говорить о чудесах, о Страшном Суде и веч­ных муках», потому что «ничто так не вредит детям, как устрашения их грозительными рассказами о мучениях во аде; нежные сердца таковым ужасом единожды пораженные во всю жизнь делают их робкими и боязливыми"[57].

В проектах и уставах предписывалось преимущественно внушение правил естественной религии и гуманной морали в духе Ж. Ж. Руссо, а не положительное веро- и нравоучение Православия» Слишком настойчиво трактовалось о развития в воспитанниках духа религиозной терпимости, в то время нисколько не отличавшейся от полного индифферентизма, по отношению к Православию[58].

Вот в каких условиях и должен был трудиться знаменитый архипастырь второй половины XVII века.

ГЛАВА II.

БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ О ПЕТРЕ
(В ИНОЧЕСТВЕ ПЛАТОНЕ) ЛЕВШИНЕ
ДО ВОЗВЕДЕНИЯ В СВЯТИТЕЛЬСКИЙ САН

Б

олее 200 лет назад, в 1737 г., в самый день праздника в честь святых славных и первоверховных апостолов Петра и Павла, когда пробудившаяся после летней ночи природа ликова­ла, воспевая утреннюю песнь благодарения своему Творцу, ро­дился младенец, названный Петром. Восходящее солнце озари­ло подмосковное село Чашниково с его храмом, окрестными по­лями и лесами, и скромный домик местного причетника Егора Даниловича, в котором оно своими золотистыми лучами при­ветствовало появление в этом мире будущего «великого архи­пастыря и знаменитого Российского Златоуста».

Этому младенцу, рожденному в нищете и убожестве, на­значено было Провидением Божиим быть великим иерархом Рус­ской Церкви. Не знатность рода, и место происхождения не предвещали новорожденному той славы и того величия, каких он впоследствии достиг.

И сам Митрополит и его биографы отмечают и день и да­же час его появления на свет Божий. Вот что замечает по этому вопросу сам Преосвященный: «Родился июня 29, в день, посвященный празднованию первоверховных апостолов Петра и Павла, при самом солнечном восходе и в самый тот час, ког­да отец его, по своей причетнической должности, ударил в колокол к утренней службе и, услышав в ту же минуту, что родился ему сей сын, оставив звон, потек от радости уз­реть родившегося.

Сие другие услышав, то есть, что начался звон и вдруг перестал, удивились и, узнав тому причину, сорадовались обрадованному отцу, а, может быть, что-либо из того и заключили. По крайней мере Петр (мирское имя Преосвя­щенного), «ибо он, яко родившийся в день празднуемых Пет­ра и Павла, названный Петром, по желанию отцовскому наименован, а после Платон, что он родился в день великих Церк­ви учителей и проповедников, что при самом восходе воссияв­шего солнца, что при звоне, созывающем всех христиан на службу Божию и что после он удостоился быть и учителем Церкви и проповедником Евангелия, и пастырем Христова ста­да с некоторыми против других отличными обстоятельствами, через всю жизнь свою почитал сие особенно счастливым и благодатным судеб Божьих предзнаменованием»[59].

Младенец отличался необыкновенной миловидностью. Все видящие его стремились взять его на руки и полюбоваться им. Несравненно важнее то, что ребенок награжден был не только красотой, но и редкими умственными способностями, что обнаружилось еще дома, при самом начале обучения.

Село, в котором родился Петр, было небольшое, а роди­тели — бедные люди, отличавшиеся лишь благочестивой жизнью и богатые добрыми душевными качествами.

Мать Петра — Татьяна — была благоразумной и набожной женщиной. Она с младенческого возраста внушала ребенку благоговение перед именем Божиим, научала его лепетать мо­литвы и нередко приносила его в церковь к богослужению[60]. Так, с ранних лет в светлую душу Петра сеялись семена бла­гочестия» которые не заглохли, но возросли впоследствии и принесли добрые плоды. Мать Платона скончалась в 1771 г. во время свирепствовавшей в Москве чумы.

Отец митрополита Платона характером был горячий, но отличался простосердечием, откровенностью и искренностью, «корысть приобретать почитал себе противным и в другом предосудительным»[61]. Из села Чашниково он священником пе­реехал в Глухово, Дмитровского уезда, а оттуда перешел в Лилицы, Серпуховского уезда, а затем в Москву. Скончался он, можно сказать, от радости при встрече со своим люби­мым сыном после долговременной с ним разлуки. Платон в это время был ректором семинарии и ехал в Москву. На Лу­бянке ему повстречался отец, который шел и, по обыкнове­нию своему, разговаривал сам с собою. Платон велел кучеру остановиться и стал звать к себе отца. Выведенный из свое­го задумья старик обрадовался, но вдруг почувствовал боль в боку. Пришедши домой, он все твердил о своем сыне Пла­тоне, лег в постель, с которой больше не встал. Это было в 1760 году.

С шестилетнего возраста началось домашнее обучение мальчика. Отец учил Петра по азбуке, Часослову и Псалтири, как это было принято в тогдашнее время. Несмотря на хоро­шие способности ученика и великую понятливость, учитель поступал с ним очень строго, не скупясь на колотушки. Эти незаслуженные побои неприятно отзывались на резвом и впе­чатлительном мальчике. Он не мог забыть их до своей старо­сти и не преминул упомянуть о таком отношении отца в сво­ей автобиографии[62]. Излишняя строгость отца могла оттолк­нуть его от науки, но к счастью, ласковые слова матери рассеивали неприятное впечатление от побоев, и мальчик всегда учился с неизменным усердием и успехом, сохранив любовь к просвещению и науке до конца своих дней[63]. При необыкновенной понятливости, он скоро прошел весь курс до­машнего обучения, так что на восьмом году уже бойко читал и мог один на клиросе править все пение Божественной ли­тургии.

Любовь к церкви, к чтению и пению церковному Петр со­хранил до конца жизни. Будучи уже седовласым старцем-митрополитом, когда слава его, как выдающегося иерарха, красноречивого проповедника, плодовитого писателя и учено­го, гремела не только в России, но и за границей, он в са­ми скромной одежде стоял на клиросе и правил клиросное послушание в любимом им Вифанском монастыре.

Скоро наступило время оставить родительский кров, что­бы сесть за длинную и жесткую школьную скамью. На десятом году, простившись со своей нежно любимой матерью, Петр со своим младшим братом (умершим в 1798 г. в сане протоиерея Успенского собора) уехал в Москву. После некоторых затруд­нений[64], он был зачислен в Славяно-греко-латинскую акаде­мию, помещавшуюся тогда в московском Заиконоспасском мона­стыре, где получил фамилию Левшин.

Наступили тяжелые школьные годы. Поселился Петр у старшего брата Тимофея, который был пономарем при церкви св. Софии, Премудрости Божией, на Садовниках. От родителей он получал очень скудное содержание, так что в летнее и осеннее время вынужден был ходить в академию босиком, но­ся обувь в руках из опасения, чтобы она скоро не износи­лась, и надевал ее лишь при входе в школу[65]. Однако, нужда не угнетала бодрости духа способного мальчика, и он путем неусыпного труда достигал просвещения и славы. Все препо­даваемые в то время в академии предметы он изучил в совер­шенстве и, пристрастившись к наукам, всюду и всемерно ис­кал средств к самообразованию. Не имея у себя даже необхо­димых книг, он услугой и лаской доставал их у товарищей, для списывания или прочтения[66].

Одиннадцать дет. провел Петр в академии. Переступив школьный порог девятилетним отроком, он вышел из стен ака­демии 20-летним юношей.

Рамки школьного образования не являются пределом для особо выдающихся людей. Чувствуя недостаток необходимых сведений, недоступных школе ХVIII века, которая была весь­ма ограничена как в средствах, так и в цеди, Петр, движи­мый необычайной любознательностью к науке, самостоятельно изучил греческий язык, географию и др. А постоянным чтени­ем исторических книг он основательно изучил отечественную и всеобщую историю, к которой всегда имел большую склон­ность и любовь[67].

Все необходимые для самостоятельных занятий пособия при большой материальной нужде приобретались с великими затруднениями. Один характерный случай дает возможность узнать силу прилежания и твердости Петра в достижении на­меченной цели. Узнав, что для витийства, любомудрия и бо­гословия необходимо глубокое знание греческого языка, Петр решил в нем усовершенствоваться. На пути к исполнению это­го решения оказался ряд затруднений. По тогдашнему недо­статку в учебных пособиях и по своей бедности Петр не имел учебника греческого языка. Не оказалось и средств к приобретению нужного учебника, да и учить его собственно было некому. «Но чего не преодолевает горячее прилежание и тщание?» — говорит Святитель в своей автобиографии[68]. Самые препятствия как будто усиливали в юноше твердое желание достичь намеченной цели. Взяв на время у товарища греческую грамматику Лашевского, он тщательно переписал ее и хотя с большим трудом, но овладел греческим языком. Впоследствии он преподавал этот язык в академии и называл себя самоучка[69], самоучитель[70]. Из греческих духовных писателей особенно нравился Петру св. Иоанн Златоуст, я он говорил, что ради одного этого святителя можно учиться эллинскому языку.

Даровитый юноша имел исключительный успех во всех изу­чаемых предметах и считался первым по учению и прилежанию, особенно по поведению и благочестивой настроенности. Его успехи не возбуждали в сокурсниках зависти, благодаря его простоте и незаносчивому характеру. Все товарищи любили Петра за мягкосердечный и веселый нрав, за общительность, словоохотливость и остроумие. Не было случая, чтобы он как-либо поссорился, так как был уступчивым и стыдливым[71]. Добрая настроенность, которою отличался Петр в детстве, оставляла его и в пылкие годы юности.

Склонный к духовному, он чуждался всего мирского и светского, не искал развлечений и удовольствий. Свободное Занятий время он посвящал чтению, которое было любимейшим занятием Петра. Им были прочитаны всё книги, имевшиеся в библиотеках тех церквей, где служили его отец и брат. Состав таких библиотек был в книгах ограничен, тут были лишь Четьи-Минеи, Прологи, Камень Веры, Маргарит, Обед Духовный, Вечеря и им подобные книги. Больше всего нравились Петру Послания св. Апостола Павла, которыми он столько восхищал­ся, что их. может быть, более 20 раз прочитывал»[72]. Наряду с Посланиями ал. Павла любимым чтением Петра были и сочинения св. Иоанна Златоуста.

По врожденной склонности к уединению, развивавшейся из природной стыдливости и застенчивости и весьма сродной любви к учености, он ограничил круг своего пребывания домом Родительским, храмом Божиим и училищем Заиконоспасским[73]. Подобно своей матери он старался, по возможности, не пропустить ни одной службы и, бывая в храме, был первым среди читающих и поющих[74].

В 1757 г. Петр Левшин, окончив на 2 года раньше богословский класс, был определен учителем пиитики и греческого языка в родной ему академии[75].

 Для талантливого и глубоко просвещенного учителя открывалось широкое поприще просвещения юношества, а вместе с и служение Церкви, начало которому было положено 8-летним Петром на клиросе храма в селе Чашникове.

Кроме исполнения учительской деятельности на Петра бы­ла возложена обязанность, по порядку, принятому в академии, публично толковать катехизис по воскресным дням в присут­ствии академической молодежи и множества городских слуша­телей.

Во всеоружии богословских знаний, с приемами блестяще­го оратора, со всем пылом чистой юношеской души, принялся молодой учитель за великое и ответственное дело катехизаторства.

Платон считает этот период жизни самым счастливым. Ау­дитория не могла вместить всех, кто желал слушать юного проповедника. Жадное внимание, духовный восторг, слезы умиления народа были сладкой наградой юному проповеднику. Некоторые из слушателей приводили своих детей, ставили их у ног учителя, повторяя им, чтобы они слушали его и запо­мнили его наставления. За эти проповеди Петра Левшина называли в Москве то «вторым златоустом», то «московским Апостолом»[76]. «Ибо быв архиереем, — говорит Платон в своей автобиографии, хотя также проповедовал слово Божие, и хотя собрания были велики и ревностны, но не приметил он столь великого усердия и жадности в слушателях, как во время, когда он, юноша и мирской, толковал катехизис"[77].

Слух о Левшине дошел и до Петербурга, где жил тогда архимандрит Троице-Сергиевой Лавры, знаменитый придворный проповедник Гедеон Криновский. По его ходатайству в 1758 г. Петр был определен учителем риторики в Троицкую семинарию. С грустью оставил Петр родную академию, своих сослуживцев и переселился в Лавру. Когда он подъезжал к обители Преподобного Сергия, навстречу ему вышел крест­ный ход с хоругвями, св. крестом и иконами. Эхо был обыч­ный лаврский крестный ход 20 июля к Ильинской приходской церкви. Религиозный юноша принял это событие за предзнаменование своей судьбы. Не прошло и двух недель, как Геде­он послал к новому лаврскому учителю письмо, в котором пи­сал: «Я очень радуюсь, что вы у нас в Лавре; но еще больше радость моя умножится, когда услышу, что вы л монашеский в ней приняли образ. Я знаю, что вы сами давно сие намерение имеете, и желаю, чтоб в сей самый пост совершилось оно"[78]. Для глубоко религиозного Петра, склонного с самого детства к уединению, к аскетической жизни, принятие монашества не могло быть слишком резким поворотом в другую сторону, напротив, оно должно было явиться прямым последствием всей его предшествовавшей жизни, но Петр, хорошо представлявший всю трудность и важность иноческих обетов, сильно задумался. «Ему представлялось, — замечает Снегирев, — что он готовится к смерти"[79]. И, действительно, в самом расцвете лет, на 21 году жизни, он должен умереть для мира и всего, что в нем. Всю последнюю перед пострижением Петр провез тревожно в борьбе с собой. Утешительные слова его товарища Петра Постникова, а также свое горячее желание всецело и беспрепятственно отдаться на служение Св. Церкви и делу просвещения, наконец, привели его к твердой решимости принять ангельский чин. Накануне Успения в 1759 г. Петр был пострижен наместником Лавры Гавриилом Петровым, своим сотоварищем по академии, впоследствии ставшим знаменитым Новгородским Митрополитом и первоиерархом Русской Церкви (+ 1801). Постриженный получил имя Платона в честь мученика Платона, празднуемого Церковью 18 ноября по старому стилю.

Сделавшись иноком, Платон жил уединенно, исполнял обязанности учителя и проповедника слова Божия. В том же году он был рукоположен во иеродиакона в московском Успенском соборе митрополитом Тимофеем. По возвращении в Лавру, первый раз Платон явился к ее архимандриту Гедеону, который прибыл из Петербурга к празднику Преподобного Сергия. С первой встречи Гедеон так полюбил Платона, что потом не расставался с ним. Платон же со своей стороны отвечал на любовь и благодеяния своего покровителя столь же искренней любовью и считал Гедеона «или первым по родителям, или равным с ними»[80]. По отъезде в Петербург, Гедеон неоднократно вызывал к себе Платона.

Во время поездок в Петербург к Гедеону, Платон сделался известен первенствующему члену Святейшего Синода архимандриту Димитрию Сеченову, который его очень полюбил. Да и всякий, кто ни встречал бы этого молодого монаха с его живой, остроумной речью, чувствовал к нему расположение. Скоро узнали Платона и близкие к императрице вельможи. Один из них (И. И. Шувалов) настолько был восхищен дарова­ниями Платона, что хотел на свой счет отправить его за границу для усовершенствования в науках, и только Гедеон, не желая расстаться со своим любимцем, отклонил исполне­ние такого намерения. По дороге в Петербург, проезжая че­рез Новгород, Платон познакомился с учителями тамошней семинарии: Тихоном (впоследствии Святителем епископом Во­ронежским, Задонским чудотворцем), Парфением (впоследст­вии епископом Смоленским) и Симоном (впоследствии архиепископом Рязанским), с которыми потом имел переписку[81].

В 1759 году 20 июля Платон был рукоположен во иеромонаха епископом Рязанским Палладием, в Крестовой церкви на С.-Петербургском Троицком подворье. Вместе с принятием священного сана Платон получил назначение в префекты Троицкой семинарии и учителем философии. А через два года, в 1761 г., иеромонах Платон был назначен уже ректором этой же семинарии. Ему тогда исполнилось только 24 года.

В 1762 г., в результате дворцового переворота, на престол взошла Екатерина II. Осенью, после коронации, она посетила Лавру Преподобного Сергия и семинарию, где ректор­ствовал юный Платон. Платон здесь устроил ей торжественную встречу, которая произвела на Екатерину, любившую блеск, чрезвычайное впечатление.

Здесь в первый раз просвещенная императрица увидела начинающего московского проповедника, услыхала его вдохно­венное слово и сама вступила с ним в беседу. Здесь впервые сошлись представители двух противоположных культур. Одна из них началась в губернаторском доме в Штеттине, продол­жалась в палатах немецкого княжества Ангальт-Цербстского и закончилась в чертогах царского дворца в Петербурге изуче­нием корифеев французской философии с ее атеизмом и матери­ализмом, другая, — как видно из вышеизложенного, началась в бедной лачужке деревенского пономаря, продолжалась на кли­росе сельского храма и завершилась в богословской школе Заиконоспасского монастыря.

В марте месяце 1763 г, иеромонах Платон указом императ­рицы был назначен наместником Лавры, на место Иннокентия, который выбыл в епископы викария Новгородского, в Олонец. Но все прежние должности остались при нем.

Через несколько месяцев государыня, направляясь в Ростов для торжественного переложения в новую раку мощей святого Дмитрия, митрополита Ростовского, опять посетила Лавру. Первый наместник приветствовал ее речью, а на другой в ее присутствии сказал проповедь о пользе благочестия, в пример которого представил саму императрицу, отправившуюся в святое путешествие. «Проповедь и проповедник, — свидетельствует биограф Платона И. Снегирев, — столько понравились, что после она изъявила ему свое благоволение в самых милостивых выражениях, слово его тогда же велела напечатать, а его удостоила пригласить к обеденному столу своему»[82].

Отличая Платона, императрица преследовала свои особые цели. Ее в то время беспокоил вопрос о выборе своему сыну и наследнику престола достойного законоучителя. На эту должность было два кандидата: архимандрит Гавриил Петров -ректор Московской академии и иеромонах Платон. Оба были во всех отношениях безупречны. Естественно, что Екатерина желала лично получше узнать того и другого. Вот потому, когда она, вернувшись из Ростова, снова приехала г Лавру, то и пожелала видеть Платона. Представленный ей Платон удо­стоен был ее беседы, во время которой она спросила его: «Почему он избрал монашескую жизнь?» и после ответа: «По особой любви к просвещению», возразила: «Да разве нельзя в мирской жизни пещись о просвещении?» — «Можно, — отвечал ректор, — но не столь удобно, имея жену и детей и разные суеты мирские, сколько в монашеской жизни, где он по всему свободен»[83].

Приближенные императрицы испытывали Платона еще белее. Сохранился в его автобиографии интересный рассказ о бесе­де, какую вел с ним князь Я. П. Шаховской, генерал-прокурор сената и одно время обер-прокурор Святейшего Синода, быв­ший тогда в особой милости у императрицы. По всей вероят­ности в тот же приезд государыни в Москву и Лавру, по дороге в Ростов, наместнику пришлось обедать за царским сто­лом и сидеть рядом с князем. Последний завел с ним разго­вор о разных предметах и изумлен был его необыкновенно об­ширными сведениями во всех отраслях знания. Государыня, за­метив непрерывную беседу князя с молодым иноком, спросила его: «Вы никак полюбили отца наместника, что не переставая с ним говорите?» На то князь ответил: «Это, государыня, не человек, а урод!» «Почему так? Какой он урод?» — возрази­ла императрица. На сие князь: «Я, государыня, с ним о раз­ных материях разговаривал, он на все столь исправно ответствует и все столь основательно решает, что меня удивил. И как я его о многом и до иных стран касающемся вопрошал, он все так объяснял, как будто в чужих краях учился. Он говорит, что нигде не был, а учился только в Москве в Спасской школе (т. е. академии, которая помещалась в Заиконоспасском монастыре). Сие все, государыня, меня удивило, что сей монах, в столь молодых летах, столько знания име­ет, и потому я его называю уродом... Дай Бог, чтобы наши дети, столько учась и столько издерживая, до такого просве­щения достигли»[84]. Эта беседа еще более подтвердила мнение Екатерины о достоинствах инока. Но чтобы окончательно ре­шить вопрос об определении его в законоучители своему сыну, она приказала архимандриту Гавриилу и ему явиться ко двору. Государыня сделала последний экзамен будущему законоучителю, задавая ему разного рода вопросы. То же делал и воспи­татель князя граф Панин, испытывая Платона не суеверен ли он[85]. Платон с достоинством выдержал это испытание и был назначен законоучителем наследника престола Павла Петро­вича.

В июле месяце 1763 года Платон простился со своей до­рогой Лаврой и уехал в Петербург на новое служение, куда к прибыл в первых числах августа. Поселился он в бывшем Зимнем дворце. От двора ему было определено и содержание. Уроки великому князю Платон должен был давать по три дня в неделю — в понедельник, среду и пятницу, каждый раз в тече­ние часа. А по воскресным и праздничным дням он должен был читать перед обедней Священное Писание с объяснением[86].

Новая жизнь при дворе Екатерины, сторонницы европей­ской образованности и ученицы Вольтера, конечно, представ­ляла для молодого монаха немало затруднений. Требовалось много умения и осторожности, чтобы сохранить и высоту свое­го звания и не потерять связи с блестящими сановниками Ека­терины. Особенно тяжело было воспитывать рассеянного царе­вича. «Много приходилось трудиться, — пишет прот. В. Маг­нитский, — чтобы поставить дело религиозного воспитания августейшего ученика на должную высоту[87].

Положение осложнялось господствовавшими при дворе ли­беральными воззрениями Вольтера, Дидро, Д'Аламбера. Но Платон, можно сказать, во всем успевал отлично. Живя в той среде, где часто можно было слышать кощунственные ре­чи о христианстве, Платон и здесь находил для себя много полезного. При всяком удобном случае молодой иеромонах старался опровергать занесенные из Франции в Россию ате­истические взгляды философов ХVIII века. Известна его бесе­да с представителем французского вольнодумства — Дидро, которого предназначали в воспитатели к великому князю. Увидев законоучителя наследника Российского престола, этот союзник Вольтера хотел осмеять юного еще инока дерзким вопросом: «Знаете ли, отец святой, философ Дидро сказал, что нет Бога?» — «Это прежде его сказано», — скромно отве­чал ему законоучитель.- «Когда и кем?» — с интересом спро­сил софист. — «Пророком Давидом», — подтвердил Платон, — «Рече безумец в сердце своем: несть Бога, а ты устами это произносишь». Пристыженный таким ответом, Дидро не мог ни­чего сказать, а только обнял законоучителя, слова которого отозвались во всей Европе[88].

Вскоре положение Платона при дворе облегчилось. После внезапной смерти Гедеона Криновского (октябрь 1763) он был назначен придворным проповедником. Ограждая себя авторите­том слова Божия, Платон мог высказывать в проповеди и то, что неприятно поражало его благочестивое настроение.

Живя в центре умственной и политической жизни, Платон оставался анахоретом (отшельник, пустынник), каким был и раньше. Он никуда не выезжал и проводил свободное вре­мя за книгами, — его истинными друзьями. При дворе он был окружен множеством образованных лиц, с которыми любил бе­седовать с пользой для себя, испытывая свой ум[89].

К обеду или вечером к Платону иногда собирались ино­странцы, бывшие при дворе. Тут были греки, сербы, далматы, французы, немцы, англичане и итальянцы. Так как в ос­новном это были люди широко образованные и ученые, то об­щаясь с ними, Платон «многим пользовался», т.е. дополнял свое школьное образование и воспитание, приобретая массу необходимых сведений и знание жизни[90]. Таким образом Пла­тон изучил французский язык, благодаря которому познако­мился с сочинениями французских проповедников: Фенелона, Массильона, Бурдалу и Боссюэта[91].

Иногда Платон посещал дворец наследника, где собира­лось образованное общество Петербурга, люди знаменитые ученостью и заслугами. По врожденной любознательности Платон любил вести с ними занимательную беседу, расширяя свой умственный горизонт. На таких собраниях присутство­вали Бецкий, Шувалов, Сумароков, Елагин, Фонвизин и др. Все они рассуждали о важнейших предметах веры и нравст­венности, о новых открытиях в области науки и искусства, вспоминали исторические события и т.д. Иногда эти беседы, принимали вид академических состязаний, но споры обраща­лись в дружеский разговор.

По званию придворного проповедника Платон часто пропо­ведовал и своим красноречием удивлял весь двор. императри­ца не раз выражала свое доверие Платону. Задумав издать новое Уложение законов» она избрала для этого специальную комиссию, в состав которой входил и молодой иеромонах.

Новый случай к оправданию высокого мнения о Платоне состоял в прекрасном составлении им «Увещания» к расколь­никам после того, как они сожгли себя в одной из церквей, надеясь в самоубийстве найти себе мученический венец.

В награду за усердие к своему делу Платон был возве­ден летом 1766 г. в архимандриты Троице-Сергиевой Лавры о оставлением должности законоучителя наследника престола. С особой радостью и удовольствием принял награжденный эту милость, так как назначался в то место, где «он постригал­ся, был учителем, соборным, наместником, и которое ему особенно было любезно[92].

В 1767 г. Платой был отпущен в Лавру, так как двор в это время собирался в Москву. Нового начальника в Лавре приняли с искренний радушием. Там Платон в четвертый раз встречал и приветствовал словом императрицу. Довольная распоряжениями Троицкого архимандрита для ее приема и заведенным порядком в семинарии и монастыре, государыня изъявила ему свое благоволение I на его просьбу достроить колокольню, которая еще начата строиться при императрице Анне Иоанновне, пожаловала значительную сумму денег[93].

В январе 1768 г., по возвращении в Петербург, архи­мандрит Платон на 30-м году жизни был назначен в члены Святейшего Синода. Здесь он вступил на новое, еще более трудное поприще, которое явилось для него источником мно­гих огорчений и неприятностей. В должности члена высшего церковного управления Платон желал всю свою кипучую дея­тельность, обширные познания и усердие отдать на благо Церкви и отечества. Он «горел ревностью ко благу Церкви и духовного чина и эха ревность, по его словам, была у него врожденной»[94]. Но как только он стал усердствовать в синодальных делах, споспешествуя их к лучшему, так многие увидел затруднения. Начинают встречаться некоторые неожи­данные препятствия, смущающие и оскорбляющие Платона, останавливающие в лучших его намерениях[95].

Нам уже известно, что Екатерина видела в Платоне по­лезного и хорошего помощника себе и думала воспользовать­ся им в своих политических и других целях.

Но Платон, очевидно, не умел вполне скрывать личное от­ношение к событиям и не проявлял той полной благопослушности господствующим влияниям, как то было желательно лицам высшего церковного управления. Полная уступчивость прави­тельственным желаниям, даже предвосхищение этих желаний, отличали деятельность митрополита Димитрия Сеченова во всех церковных делах. Митрополиту Димитрию, как главе Си­нода, хотелось иметь соответственно подобранных синодаль­ных членов, но к его требованиям Платон не вполне подходил, почему, вопреки обычаю, было задержано на 2 года назначе­ние Платона в синодальные члены. Митрополиту Димитрию весь­ма не хотелось иметь в составе послушного ему Синода неза­висимого сочлена, каким был Платон и он, при всей «дружбе» с последним, сумел задержать его назначение на 2 года.

Опасения митрополита Димитрия были основательными. Пла­тон уже на первых порах «многие узрел затруднения», притуп­ляющие его ревность ко благу Церкви и духовного чина[96]. Не­которые члены, при всей их доброте и благорасположенности, оказались слабыми духом и уступали перед силой или вообра­жаемой опасностью. Бесчисленные уступки смущали и оскорбля­ли Платона. Он был вынуждаем подписывать то, с чем был не только не согласен, но что считал бесполезным или вредным для Церкви. Чувство бессилия привело его к охлаждению к си­нодальной деятельности и он искал удобного случая, чтобы избавиться от нее[97].

И нисколько не удивительно, что для человека, горя­щего ревностью о Церкви, режим Мелиссино — Чебышева при­шелся не по сердцу. Поэтому Платон смотрел отрицательно на положение церковных дел, как должен был смотреть вся­кий честный представитель Церкви»

После возведения Платона в члены Синода закончился период жизни, за которым следовало высокое и обширное поприще, В 1770 г. в сентябре месяце он назначается Твер­ским архиепископом. Этим и начинается период 42-летнего святительского служения Платона, положивший начало тому, чему Бог судил раскрыться на обширнейшем и значительном поприще.

 

ГЛАВА III.

ПЛАТОН — АРХИЕПИСКОП ТВЕРСКОЙ

В

 1770 г., имея всего 33 года от рождения, Платон, за свои выдающиеся заслуги, 22 сентября был назначен из Архимандрита непосредственно на пост архиепископа города Твери, с оставлением его, по-прежнему, настоятелем, столь любезной его сердцу, Троице-Сергиевой Лавры. Посвящение его совершено было с необычайной торжественностью – Гавриилом Кременецким, митрополитом Киевским, Григорием, митрополитом Унгро-Влахийским, Гавриилом (Петровым), архиепископом С.-Петербургским и Иннокентием (Нечаевым), архиепископом Псковским.

Торжество это состоялось (по одним источникам — 10 октября[98], а по другим — 12 октября[99]) в придворном соборе в присутствии императрицы и ее гостя, принца Прусского Генриха.

Тверскую кафедру Платон занимал 4 года с несколькими месяцами[100]. Но в этот период по обязанности законоучителя наследника престола и постоянного члена Святейшего Синода, он большую часть времени жил в Петербурге. Тверскую паству он посещав только в периоды отпусков. За время своего архиепископства в Тверской епархии, Платон имел только два отпуска: первый в 1771 г., а второй — в 1774—1775 гг., причем настолько непродолжительные, что в общем они продолжались меньше, чем полтора года. В письме от 23 января 1774 г. Платон писал императрице Екатерине: «Имея, врученную мне по Божию и Вашего Императорского величества благоволению епархию, чувствую на совести моей всегдашний долг, дабы во управлении оныя соответствовать тем обязательствам, которые на меня возложены Божиим и вашего императорского величества законами. Чему дабы я мог совершеннее удовлетворить, почитаю за нужное видеть персонально состояние церквей, духовенства и паствы. И хотя я по всемилостивейшему вашего императорского величества дозволению в 1771 году в епархию на 4 месяца был отпущен, но в оное краткое время по новости моей во все, что нужно было, персонально взойти не имел удобности. Того ради ваше императорское величество, всенижайше прошу... всемилостивейше уволить меня в епархию на год»[101]. Каковой отпуск ему и разрешен был. Итак, по официальным документам, преосвященный Платон в 1771 году имел отпуск в свою епархию на 4 месяца, а в 1774 г. — на год. По автобиографии преосвященного Платона, он увольняем был на епархию «в 1771 году на пол года»[102]. Также в биографии, составленной издателями второго тома сочинений Платона, относительно первого его отпуска сказано: «По истечении шестимесячного времени возвратился он паки к должности своей в С.-Петербург»[103]. Вероятно официально он получил увольнение на 4 месяца, а неофициально пробыл в епархии несколько долее чем пол года, если только данные автобиографии и предисловие ко второму тому сочинений Платона, не простая неточность. Вторичным отпуском митрополит Платон не вполне воспользовался для Тверской епархии. Он получил его с тем, «чтобы остаться до второй недели Великого поста, чему писал Платон, повинуюсь с охотою моею и радостию»[104]. Но 27 января следующего года он уже прибыл из Твери к месту нового своего назначения.[105] При этом пребывание Платона в Тверской епархии сокращалось поездками его в Троице-Сергиеву Лавру в 1774 г. на три месяца: Платон оставался священноархимандритом Сергиевой Лавры и по назначении в Тверь[106]. Словом, время непосредственного обозрения и управления Тверской епархией должно быть исчислено в один год с несколькими месяцами.

 Во время двукратного своего пребывания в Твери в 1771 и 1774 гг. митрополит Платон жил в загородном архиерейском доме, так называемом Трехсвятском. Тут ему нравилось все: и сравнительно небольшие покои (деревянные) и большой сад здание духовной консистории, которая находилась тут же.

В полном расцвете сил и способностей вступил архиепископ Платон в управление многочисленной и запущенной епархией; вполне сознавая важность и святость своего нового служения.

На всех должностях, которые проходил Платон, он отличался ревностью и усердием к исполнению своих обязанностей, но особенно святая ревность охватила его, когда он сделался архипастырем.

Не имея возможности посетить богодарованную паству сразу после хиротонии. Преосвященный Платон отправил своей пастве печатное пастырское послание, которое приказал прочитать во всех церквах.

Вскоре Преосвященному представилась возможность посетить свою паству лично, где он и провел 6 месяцев в ревностном исполнении дел высокого своего звания. Он старался, сколько возможно, устроить духовную часть во всех ее отношениях. Прежде всего он обратил внимание на своих ближайших помощников (по Апостолу — «соработников») и старался замещать вакансии только лучшими из них. Худых, из наличного состава духовных лиц, он старался исправить[107], для чего не жалел ни сил, ни энергий, но неисправляемых он лишал звания[108]. И тогда уже ничто не спасало их от справедливого наказания: ни ходатайства чьи-либо, ни просьбы их самих, ни слезы родных, жен и детей.

Смотря по надобности, Преосвященный Платон упразднял юга приписывал приходы малочисленные и скудные, уменьшая причт и через то истреблял всякие злоупотребления, введенные обычаем и давностью.

Приведем примеры того, что Платон во время управления Тверской епархией действительно «старался сколько возможно уменьшать причты, чтобы излишних и ненужных не было[109]«.

В с. Каюрове еще до Платона старанием игумений Иулиании был открыт второй штат, Хотя игумения обещалась оказывать вспомоществование причту, однако своего обещания не исполнила. Между тем приход принадлежал к малочисленным (117 дворов) и с частью раскольников, «от которых никаких доходов» причт не получал. Для улучшения материального быта духовенства, с целью нравственного его возвышения, архиепископ распорядился вывести одного из священников на подходящее вакантное место и окончательно утвердил свое определение о закрытии второго штата в селе Каюрове, когда один из каюровских священников ранее перемещения другого священника скончался[110].

В г. Ржеве, за выбытием «попа Михайлы» из Христорождественской церкви, по распоряжению архиепископа Платона был произведен раздел дворов, приходившихся на долю помянутого «попа». Часть дворов была оставлена при Христорождественской церкви, а другая приписана к собору, и таким образом улучшено материальное положение священнослужителей там, где в нем настояла особенная нужда: в городе со значительным числом раскольников[111].

Так же Тверской архиепископ поступал и с теми из пастырей» которые бесчестили свой сан какими ибо особыми соблазнительными действиями. Имеем в виду собственно следующий факт. Священник с. Обудова Фирс Иванов без ведома своих сослуживцев, прихожан, и своего начальства продал «Старопечатное напрестольное Евангелие» крестьянину того же села, причем, часть денег употребил на покупку вещей для церкви, чего, однако, на следствии не подтвердилось, а остальные пока держал у себя. Новоторжское духовное правление постановило было для понесения епитимий за преступное самовольное
действие «послать священника в монастырь на один месяц», но архиепископ Платон нашел приведенное мнение духовного правления «неосновательным и бесчинствам духовных особ потакающим». Преступление Обудовского священника представлялось Платону гораздо важнейшим. То обстоятельство, что Фирс Иванов «скрытно взял из церкви священную вещь», убеждало архиепископа Платона смотреть на «попа», как на «татя церковного*. Этого мало. «Поп, рассуждал Платон, почтен быть должен... но он сделался явным предателем своего сана, ибо вместо того, чтоб по должности своей все старание употреблять о обращении ко Святой Церкви заблуждающих в расколе, он, «поп», продав то Евангелие раскольнику, в том заблуждении им оставаться сам собою подавал случай», да и себя самого чрез эту продажу «учинил аки сообщником небогоугодного раскольников служения». Ради сих вин Платон принял необходимость преградить обудовскому священнику путь к новому соблазну, лишив его священства, которое он «во зло употреблял». Строгое отношение к обудовскому священнику могло казаться Платону тем более обязательным, что в поведении священник Фирс и раньше не был безупречен: его уже с запрещением священнослужения посылали в монастырь на труды для исправления, за ссору с крестьянином своего прихода[112].

Не ценил Митрополит выборы и рекомендации прихожан, прекрасно зная, что по большей части эти выборы пристрастны или вынуждены просьбами лиц, не имеющих другого достоинства, кроме уменья докучать, кланяться и плакать[113]. Кроме того, в епархиальном управлении он не терпел мздоимства, медлительности и прочих пороков, которые свили себе там гнездо»

Так как тогдашние нравы допускали, чтобы так называемую «благодатность» принимали и самые высшие чины в государстве, то и архиереи не были иногда чужды мздоимства. Платон ставил себе в особую заслугу, что он ни от кого из низших его ничего не брад, считая это «подлою низостью». Даже, если кто из друзей присылал ему что-нибудь в подарок, он непременно чем-нибудь такого «отдаривал». Чуждый лицеприятия и мздоимства, архипастырь не всегда определял к приходам тех священнослужителей, которых желали прихожане, убежденные просьбами и докуками искателей, а выбирал и назначал достойных по своему усмотрению и соображению. Такие действия Платона многим не нравились и они роптали и жаловались на него, но потом убедившись в прямодушии архипастыря и в достоинстве избранных им, благодарили его, потому что видели, что Архиепископ ставит им действительно хороших священников.

Был он также и против оставления священно-церковнослужительских мест за детьми или родственниками последних. «Ибо завелось вредное обыкновение, — говорится в автобиографии митрополита Платона[114], — чтобы поступать на места священно- и церковно-служительские, не имея никакого достоинства, ни способности, а только для того, что они причетников или дети, или внуки, или братья, или зятья, а между тем достойные сторонние обходимы были[115]. Это всячески митрополит пресекал и уважал единственно достоинство, способность и непорочную жизнь. Такие меры и «новшества* на первых порах возбудили неудовольство и среди духовенства и среди паствы, но потом все примирились с ними так, что сам Платон говорил, что тверитяне, провожая его в Москву, выражали «приметно сожаление», чем Платон справедливо был вознагражден за свои заботы о Твери в течение целых 12 лет своего архиерейского служения.

При выборе кандидатов священства, Платон обыкновенно руководился их воспитанием: учившихся в шкодах он предпочитал необученным. По поводу просьб во диакона к Екатерининской Церкви г. Твери, архиепископ Платон писал о Малыгине, что «он, яко семинарист, другим, не учившимся, предпочтен быть должен», несмотря на то, что соперник Малыгина был певчий и, нужно полагать, превосходил его своим голосам. По тем же основаниям Платон вскоре затем определил Малыгина на место его отца священником в г. Зубцов[116]. Только за неимением «ученых» кандидатов Платон соглашался на определение во священники «честных» диаконов, а во диаконы достойных причетников[117]. В особенности преосвященный Платон считал необходимым определять пастырей образованных в раскольничьи приходы, или где царило невежество. В декабре 1771 года Московская синодальная контора затребовала «ведомость об обучающихся в Тверской семинарии студентах в школах философии и богословии», а также о тверских студентах, учившихся в Троицкой семинарии. Консистория представила по сему на рассмотрение Платона ведомость о тверских семинаристах с заявлением, что Троицкая семинария не прислала сведений об учившихся в ней тверских студентах. На рапорте консистории Преосвященный Платон положил такую резолюцию: «Ведомость в синодальную контору послать о обучающихся в Тверской семинарии с прописанием притом, что... как они, так и другие для укомплектования церквей епархии нашей и для определения особливо к тем местам, где немалое состоит число раскольников, зело потребны»[118].

Пастырей ученых Платон старался «обязывать подпискою, в нередком сказании проповедей"[119] и таким образом в наставлении народа истинам веры и через то в предохранении слабых членов церкви от увлечения раскольничьими лжеумствованиями. Помимо того, и граждан г. Твери архиепископ Платон побуждал «завести на собственном своем содержании порядочное преподавание наук природным языком», обещаясь, в случае нужды «снабдить» такие училища «потребными учителями»[120].

Вместе с заботою об исправлении худых священнослужителей, об исключении из штата недостойных, о замещении открывающихся вакансий лучшими кандидатами и о приготовлении этих лучших кандидатов, вместе с заботою о побуждении «ученых» пастырей к научению народа истинам веры и нравственности и с стремлением к распространению в народе вообще просвещения, архиепископ Платон прилагал усердие к поддержке церковного благолепия, играющего столь важную роль в деле религиозно-нравственного воспитания народа. От священнослужителей Платон требовал «чтобы они как сами старались, так бы и прихожан своих увещевали, дабы никаких в храме Божием ветхостей не было, но к поправлению оных без всякого медления приступали"[121].

Усердных рачителей о Святой Церкви Платон поощрял своими похвалами[122], напротив, прихожанам, нерадивых к церковному благолепию, он объявлял, что на них «не пребудет благословение Божие»[123]. Также и священникам напоминал о гневе Божием за нерадение[124]. В крайних же случаях Платон предупреждал прихожан, что ветхая церковь может быть «упразднена и приход приписан к другой церкви[125], а священнослужителям за беззаботность о благоукрашении храма угрожал совершенным отрешением от места[126]. И резолюций Платона не были пустыми словами[127]. Предписывая подчиненному духовенству поддерживать должное благолепие в храмах, архиепископ Платон и сам подавал в этом отношении образец. Так, его старанием, был украшен Тверской кафедральный собор[128].

В отношении отправления богослужебных чинопоследований, архиепископ Платон «накрепко» подтверждал пастырям церкви, «чтобы они священнослужение справляли неленостно почасту»[129]. Этим наставлениям мы тем большее значение должны придавать, что Платон предлагал их пастырям приходив, зараженных расколом, и предлагал их рядом с требованием заботиться об обращении раскольников[130]. В особенности строго Платон следил за тем, чтобы священники приходов, зараженных расколем, наблюдали должную корректность в совершении христианских треб. На практике бывали случаи, когда священники отправляли требы у раскольников и унижали Православие платою за требоисправление. Крестьяне-раскольники (потайные) с Кимр приносили, например, жалобу своей помещице на то, что их приходские священники «во время свадеб, ежели раскольник сына женит, так рядом рядятся, чего в свете не слыхано, и берут рубля по два, по три, по четыре и по пять», т.е. свидетельствовали не об одном только совершении православными священниками браков у раскольников, но и высказывали свое неудовольствие на высокую плату, будто бы назначаемую священниками с раскольников за свадьбы. Хотя священники и отвергали справедливость заявлений против них раскольников, но архиепископ Платон не признал их показаний чистосердечными и на будущее время строго предписал, чтобы священники «с кем-нибудь, а особливо с теми, которые по некоторому невежеству к расколу наклонны и редко в церковь ходят», «рядов ни за какую требу не чинили под опасением лишения мест и штрафования. Ибо ряда доказывает дух корыстолюбца, а не пастыря»; следовательно, заключал Платон, священники своими действиями «к обращению раскольников делают сами себе препятствие». Прямого ив воспрещения совершения христианских треб для раскольников хотя нет в резолюциях Платина, касающихся кимрской паствы, но оно само собою предполагается общим ходом дела[131].

Помимо увещаний в борьбе с расколом, имеет огромное значение улучшение различных сторон церковной жизни, так как оно способствует укреплению начал Православия в среде православных. Конечно, воспитание пасомых по духу истинного христианства составляет необходимую обязанность каждого пастыря и без отношения к расколу. Но оно же, несомненно, является и наиболее надежным средством к предохранению православных от заражения раскольничьими идеями, да и на самих приверженцев старины косвенно подъем религиозно-нравственной жизни Церкви действует тоже благотворно, незаметно предрасполагая к принятию истины еще не совсем огрубевших из них. Надлежащую цену за улучшением различных сторон церковной жизни в борьбе с старообрядчеством своевременно понял еще Большой Московский Собор, издавший, в видах подавления раскола, определения «о разных церковных исправлениях» и «нуждных церковных винах». «Архимандриты и игумены, читаем мы в Соборных деяниях, да научают братию свою в монастырех... местнии же священницы, кийждо в своем приходе (прихожан) и кийждо священник, вся своя дети духовныя, мужи и жены, и отроки, да учат по-часту во всех церквах и наедине"[132]. И вместе с тем Собор предписывал «правити церковное все Божие славословие чинно и немятежно и единогласно и гласовное пение пети на речь[133], в церквах во время службы особенно за литургиею стоять «с молчанием и со страхом Божиим»[134], нищим по церкви не бродить[135], наблюдать чистоту в храме, приличие в облачениях церковных[136], требовал, чтобы «мужи и жены и их дети ко отцем духовным на исповедание приходили по-часту[137], чтобы посты соблюдали по правилам Божественных Отец[138]; чтобы священноиноцы и священницы и прочии иноцы, и церковнии причетницы не упивались и в корчмы пити бы не ходили, и от сквернословия и срамословия и кощунства всякого удалялися»[139], чтобы «всякий священник детей своих научал грамоте и страху Божию и всякому церковному благочинию со всяким прилежанием», дабы они явились достойными восприятия священства[140]. И архиепископ Платон предпринимал в Твери такие меры к улучшению церковной жизни, которые, насаждая в пастве истинные религиозные понятия, по тому самому являлись полезными и для искоренения невежества, хотя бы, при проведении этих мер, и не всегда предносилась Платону мысль о противораскольничьем их значении.

Ознакомившись со своей паствой, Архиепископ полюбил ее. В течение 5 дет непрерывным трудом и личным участием во всех даже мелочах епархиального управления, Архипастырь вполне наладил епархиальную машину, и она стала работать вполне исправно. Для благочинных он издал Инструкцию, как управлять вверенной им частью, для ставленников составил сокращенный Катихизис с приложением церковных правил из Кормчей книги и духовного Регламента, и написал присягу на священнослужительские должности. Для детей он издал два катихизиса в вопросах и ответах и написал христианское нравоучение для первой русской Азбуки, изданной для народных училищ. Консисторию устроил в архиерейском доме, приказав разобрать архив и привести все деда в порядок[141]. С каждым годом управление епархией становилось легче.

И хотелось Преосвященному Платону еще много лет пробыть Тверским архиепископом, но Господь судил иначе.

 

ГЛАВА IV.

СВЯТИТЕЛЬСКИЕ ТРУДЫ МИТРОПОЛИТА ПЛАТОНА
НА МОСКОВСКОЙ КАФЕДРЕ

а) Административная деятельность.

В

 отделе о трудах митрополита Платона в Тверской епархии, мы ограничились кратким изложением этих трудов. Возможно же полная оценка их будет очевидна после оценки одинаковой по характеру, но более подробной в своем проявлении трудов преосвященного в Московской епархии.

Пока архиепископ Платон управлял Тверской епархией, соседняя — Московская епархия, вдовствовавшая уже около 4-х лет после варварского убийства архиепископа Амвросия Зертис-Каменского во время бунта по случаю появления чумы в 1771 году. Верховная власть не спешила[142] с назначением ему приемника, как бы в наказание за невинно пролитую кровь святителя. Епархия, бывшая и до того времени в запущенном состоянии, теперь без архипастыря пришла в полное неустройство и медлить назначение было невозможно. Необходимо было назначить такого архипастыря, который мог бы устранить все беспорядки епархии. Выбор императрицы остановился на Платоне. И вот, проезжая через Тверь в Москву для участия в торжествах по случаю Кучук-Кайнарджийского мира с Турцией, Екатерина вручила 21 января 1775 г. Тверскому архиепископу Платону два указа для представления их, куда следует, а Потемкин, сопровождавший ее, послал ему от имени государыни панагию, осыпанную драгоценными камнями. Не чувствовало сердце архипастыря, что эти указы изменят его планы и укажут новый путь жизни. Проводив императрицу, он прочитал эти указы, их которых узнал, что он переводиться в Московскую епархию и, что на подъем, переезд и первоначальное обзаведение ему назначена соответствующая сумма денег (5000 рублей)[143]. Владыка Платон был из числа людей, которые быстро и крепко привязываются к окружающим его лицам и месту, которые отдают все свое сердце и силы тому, к чему призываются. Поэтому с одной стороны Святителю было трудно расставаться с Тверской епархией, для которой он уже много сделал, а в будущем готовил еще больше, а с другой, — страшно было вступать на иерархический престол, обагренный кровью его предшественника, который стал жертвой благодаря своей сильной ревности по истине, в борьбе с суеверием, предрассудками и злоупотреблениями. К тому же Платону было полнейшее расстройство епархиальных дел в многолюдной столице. Зная свой прямодушный и пылкий характер, он боялся навлечь на себя неудовольствие, ропот, нарекание и потому твердо решил отказаться от нового назначения. Заготовив об этом прошение, он с этой целью направился в Москву. Прибыв сюда 27 января 1775 года[144], он, вопреки советам князя Потемкина, подал императрице прошение об увольнении его от Московской епархии и оставления на Тверской. Последовал вежливый, но решительный и твердый отказ: «Держусь моего указа». Архиепископу ничего не оставалось более делать, как только повиноваться. Платон должен был объявить врученные ему указы в Святейшем Синоде, где он был провозглашен архиепископом Московским и Калужским, также и Свято-Троицкия Лавры священно-архимандритом. С этого времени архиепископы, митрополиты, а с восстановлением патриаршества в России, и патриархи Московские стали именоваться священно-архимандритами означенной Лавры[145].

Благодарственное молебствие по случаю Кайнарджийского мира совершал в Успенском соборе уже архиепископ Московский Платон.

Весьма широкое поприще деятельности открылось перед архиепископом Платоном, когда он вступил в высокий сан Первосвятителя Церкви Московской. Он был первый из великороссов на Московской кафедре. До него, со времени учреждения Московской епархии, здесь восседали только архиереи из малороссов (начиная с 1748 г.), которых было четыре. Управлял Платон Московской епархией с 21 января 1775 г. до 13 июня 1811 г., когда согласно прошению своему, он был уволен на покой. При этом с 1788 г. до 1799 г. митрополиту Платону приходилось управлять Крутицкой и Переславской епархией. Кроме того, с 1768 года в состав Московской епархии входили: Калуга, Болхов, Новосиль, Мценск, Чернь и Одоев с уездами. Но, по просьбе Платона, от него отчислены были в другие епархии все эти города, за исключением Калуги, так, что Московскую епархию составляли сначала от 1775 до 1788 г. Москва с ее десятинами, Калуга и Звенигород с их уездами. Всего в этих городах, по росписи 1764 года, состояло не более 835 церквей. Большинство церквей входило в состав монастырей, подведомственной Московской Синодальной Конторе, а другие — в так называемую Крутицкую епархию, кафедра которой находилась в Москве, на Крутицах, и к которой принадлежали также город Можайск и некоторые другие церкви Московской губернии.

По вступлении на Московскую епархию, преосвященный Платон 2 февраля, в праздник Сретения Господня, в кафедральном Архангельском Соборе отслужил Божественную литургию, испросив себе помощи Божьей на предстоящие труды. И потом уже с горячей энергией и твердой надеждой на помощь «Верховного Архиерея» взялся он приводить в порядок расстроенную долгим отсутствием архиепископа, епархию.

Как в Твери, так и в Москве, Преосвященный Платон, прежде всего обратил внимание на своих непосредственных помощников, пастырей Церкви, и состояние епархии. Ему представилось необыкновенно печальное зрелище. Все стороны епархиального управления требовали его внимания и деятельности. Он составил программу вопросов, на которые должны были дать ответ благочинные, или как они тогда назывались «заказчики»[146].

Вопросы были следующего характера:

1. Где, какие церкви и с какими приделами находятся, какого они здания и достаточно ли снабжены утварью?

2. Кто, именно, при церквах священно- и церковнослужители, обучались ли они в школах, и если обучались, то кто из них до какой школы доходил;

3. Какого состояния священно- и церковнослужители в поведении и исправлении в своей должности, а причетники посвящены ли в стихарь;

4. У кого из священно- и церковнослужителей и сколько детей мужского пола, каких они лет и чему обучаются;

5. Сколько при церквах приходских дворов и душ мужского и женского пола, объясняя при том о прихожанах высших чинов, или как писал Преосвященный, «от фельдмаршала до полковника», кто они именно;

6. От чего и какое именно причты получают содержание;

7. Есть ли в приходах раскольники и сколько их душ обоего пола[147].

Для составления требуемых сведений Преосвященным были даны и формы ведомостей, особые городским и особые сельским церквам. Представленные сведения он повелел Консистории распределить по делам касающихся священно- и церковнослужителей.

Из представленных сведений благочинными, оказалось, что: в Москве соборов и церквей было до 295, из них некоторые церкви были деревянного строения. Как в Москве, так и в других местах епархии, было слишком много церквей, а население приходов очень незначительно (это было вскоре после чумы, опустошившей Москву). Например, в китайском сороке, при Варварской на крестце, Максимовской на Варварке, Зачатьевской в Углу, было в приходе по 5 дворов, при Воскресенской в Булгакове — 3 двора, а при Троицкой в Никитках — 1 двор и т.д.

Причетники большей частью были посвящены в стихарь, а при сельских церквах не только были многие не посвящены в стихарь, а даже и указов на должность не и мели. Из детей, в Москве, часть обучались в Славяно-греко-латинской академии, а остальные были дома, а по сельским церквам большая часть детей были при «отцах». Содержание причты получали от прихода, кроме того, в Москве от своих домов, а в сельских церквах от земли и руги. Число раскольников показало незначительное. При Московских церквах раскольники большей частью гнездились на окраинах Москвы, как то в Покровском, Преображенском, в Роговском соборах и т.п.[148]. Но самое главное, что духовенство было в самом печальном состоянии. 1771-й чумный год губительно отразился на Московском духовенстве, большая часть его умерла от заразы. На место умерших широкой лавиной хлынули в Москву разные проходимцы или отбросы духовенства[149] со всех концов России и, за неимением лучших, занимали места приходских священнослужителей. Нетрудно представить, какое разложение внесли эти пришельцы в среду Московского духовенства и паствы.

Преосвященный Платон обрушился на пришлое духовенство всеми мерами, предоставленными ему Богом и законом. Всех священнослужителей, жизнь которых не соответствовала их сану, он постепенно или запрещал в служении, или переводил в другие места, а некоторых отправлял в монастыри на «смирение и исправление». Освободившиеся места он заполнял учеными и нравственно исправными[150].

Имело место в Московской епархии и другое зло, печальное наследие глубокой старины, — это крестцовое духовенство или крестцовые попы.

Что такое «крестцы» и что это были за люди, называющиеся «крестцовыми попами»? «Крестцами» назывались в Москве большей частью скрещения улиц, по старому «крестцы», на которых собиралось много народу, например, у Варварских и особенно у Спасских ворот. На этих-то пунктах, как говорит биограф митрополита Платона, «с давних времен собирались безместные попы и диаконы, запрещенные, под следствием находившиеся и отрешенные от мест, там они нанимались за малую цену служить обедни при разных церквах. Такие попы и диаконы назвались «крестцовыми» и с «крестца», для отличия от «крестцовых», служивших в домовых церквах. Сборище, известное под названием «крестца» и наем священнослужителей делали соблазны народу, бесчестие духовенству и укор начальству[151].

По вступлении на Московскую кафедру митрополит Платон особенно обратил свое внимание на то, что «в Москве праздных священников и прочего церковного причта людей премногое число шатается, которые к крайнему соблазну, стоя на Спасском «крестце» для найму к служению по церквам, великие делают безобразия, производят между собою торг, и при убавке друг перед другом цены, вместо подлежащего священнику благоговения, произносят с великою враждою сквернословную брань, иногда же делают и драку. А после служения, не имея собственного дома и пристанища, остальное время или по казенным питейным домам и харчевкам провождают, или же, напившись до пьяна, по улицам безобразно скитаются»[152].

Совершенно верно замечание Снегирева, что подобные подряды на совершение литургии, производившиеся с дракою и бранью, приносили «бесчестие духовенству и укор начальству», но надо думать, что не особенно соблазнялся этим народ. Самая многочисленность крестцовых попов, самая продолжительность их существования указывают на то, что было достаточно таких людей, которые не особенно соблазнялись таким неприличным поведением священнослужителей и пользовались их услугами. На крестец собирались не одни безместные и под следствием находившиеся священнослужители, сюда собиралось много и таких, которые сами оставляли свои места и уходили в Москву, «чтобы здесь проводить жизнь в сущем самодовольстве, не имея над собой контроля»[153]. Такое бродяжничество священнослужителей сильно было развито, и было нередким явлением. Бродяжничество и побеги от своих мест не безизвестны были и монашествующему духовенству[154]. Бродяжничество священнослужителей в описываемое нами время было развито в такой степени, что и само правительство иногда вынужденно было принимать против него полицейские меры. 12 октября 1765 года Святейший Синод издал указ, в котором, указывая на «Духовный Регламент» и указы 1732 и 1743 гг., запрещавшие держать у себя бродячих священно- и церковнослужителей, присовокупляет: «а понеже и за таковым запрещением, многие бежавшие из разных епархий попы и диаконы и ныне… здесь в С.-Петербурге и Москве по обывательским домам жительствуют и иные из них, находясь под запрещением, а другие и лишенные вовсе священства, священнослужение исправляют, того ради в оную военную и адмиралтейскую коллегии, также и главную политцмейстерскую и лейб-гвардии полковые и артиллерийские канцелярии послать указы, о том, чтобы эти присутственные места объявили в своем ведомстве запрещение держать таких бродяг, а если они где есть, то отсылать их в Петербургскую и Московскую консистории к надлежащему о них рассмотрению»[155]. В 1767 г. архиереям предписано было, чтобы они «о бежавших монашествующих и беглых священниках Святейшему Синоду чинили представления с представлением реестров помесячно, а о бежавших диаконах и церковниках Святейший Синод не велел даже «утруждать» себя донесениями[156]. В 1772 г. Святейший Синод снова подтверждал епархиальным архиереям, чтобы они не допускали священно- и церковнослужителей до бродяжничества[157]. Нетрудно представить, что это были за люди, добывавшие себе средства к пропитанию при помощи «самоблазнительнейшего на крестце к служению найма», и как трудно было духовному и светскому правительству справиться с людьми, не желавшими знать никакой дисциплины и стремившимися к существованию «без всякого за ними присмотра в сущем самодовольстве»[158].

Много раз Святейший Синод издавал строгие указы против крестцовых попов. Многие архипастыри горячо и усердно боролись с этим злом, но вырвать его с корнем не могли, слишком глубоко корни вросли в землю. Предшественник по Московской кафедре архиепископа Платона, архиепископ Амвросий, также боролся с этим злом, но не победил его, а сам был побежден и скончался мучеником. Новый Архиепископ по своем прибытии на Московскую кафедру, также вступил на борьбу с этим злом. Конечно, трудно ему было бороться с «бесчестным крестцом», но несокрушимая энергия Архиепископа вырвала с корнем это зло. Была борьба очень долгая и много способов пришлось употребить Владыке, чтоб достигнуть победы. Сам он в своей автобиографии подчеркивает этот факт, когда пишет: «А каким образом это зло переведено, о том все объяснить много требует труда и времени»[159].

Преосвященный Платон в автобиографии своей прекращение «попов» на Спасском крестце, так объясняет: «Перевел бесчестный крестец, который состоял в том, что у Спасских ворот всегда собиралось попов по 16, по 20, по 30, бродяги из разных епархий, отрешенные от мест, а иные и запрещенные и под следствием находящиеся, и нанималися, стоя на крестце, служить обедни при разных церквах за малейшую плату по 10 и по 5 копеек. Делало это нестерпимый соблазн[160].

Другим, не менее распространенным среди духовенства времен Екатерины пороком было пьянство. По отзыву преосвященного Амвросия Зертис-Каменского видно как проводили время «крестцовые попы» и диаконы: «После служения, говорит он, не имея собственного дома и пристанища, остальное время или по казенным питейным домам и харчевням провождают, или же напившись до пьяна, по улицам безобразно скитаются». Но так себя вели не одни крестцовые попы, также поступали и некоторые штатные священнослужители и притом даже в самой Москве. Тот же Амвросий Зертис-Каменский говорит следующее о поведении Московских священно- и церковнослужителей, не взирая на неоднократные учиненные им подтверждения, в противоположность оных, к крайнему мирскому соблазну, а на честное духовенство нареканию, напившись, пьяные ходят весьма безобразные по улицам[161]. Для пресечения пьянства священно- и церковнослужителей Амвросий велел объявить, что, кто кого из священно- и церковнослужителей таковых безчинствующих пьяниц не токмо в питейном доме, но и на улице усмотрит, то бы оного приводили тотчас в консисторию, где за труды приводящих имеет быть учинено награждение: за священника 1 руб., за диакона по 75 коп., за церковника по 50 коп.[162]. Но Амвросию не удалось искоренить пьянство в Московском духовенстве. Преемник его, Платон, «сам неоднократно усматривал в Москве духовных лиц на улицах пьяными и для восчувствования ими своего невоздержания и неисправности в жизни, наказывал их или поклонами, или содержанием в монастыре»[163]. Например в 1782 году[164] Преосвященный 5 сентября увидел диакона Гостунского собора Николая Васильевича, идущего по улице в безобразно пьяном виде, и приказал Консистории «для отвращения от этой страсти послать в монастырь на 2 недели, а по выжитии его в монастыре, обязать строжайшею подпискою в воздержной жизни. Того же сентября 27-го викарный священник церкви Николая Чудотворца, что в Кошелях, Андрей Андреев «примечен нами идущий по улице в крайне невоздержном образе, — которого для возчувствования его воздержания и исправности в жизни послать в монастырь на 2 недели». Ноября 5-го священник Спасского собора, что на Бору, Михаил Ильин, примечен нами идущий по улице в нетрезвом виде, того Консистории послать в Чудов монастырь на 3 дня»[165].

Полиция также не раз присылала в Консисторию взятых из духовенства за пьянство в питейных домах и на улицах. Пьянство у некоторых обращалось в запой или повременное пристрастие к неумеренному винопитию.

Иногда лучшие люди из духовенства, и по способностям и по образованию, предавались в такой степени невоздержанию, что по нетрезвости долгое время были неспособны к исполнению своих обязанностей, и предпринимаемые меры к исправлению их оставались безуспешными.

Естественно, что пьянство священно- и церковнослужителей роняло их в глазах паствы и лишало всякого авторитета.

Не оставил без своего внимания Московский Владыка и третьего зла, вкравшегося в жизнь его духовенства, — безмерного увеличения так называемых викарных или ранних священников. До какого невероятного количества достигло число подобных священников и церковнослужителей, видно, например, из известного донесения генерала Чернышева императору Петру Великому, что он нашел при одной церкви более ста причетников[166]. Если предположить, что на каждого священника приходилось не так как теперь (т.е. не по одному причетнику), а по четыре или по пяти, то и тогда получиться при одной церкви весьма внушительное количество священников — 20—25 человек, какого теперь нет доже при самых многолюдных соборах и церквах. Это зло заключалось в том, викарные брались из крестцовых священников и были с ними одинакового поведения, а также одинаковых умственных и нравственных качеств. Они производили тем и другим соблазн, унижали духовное сословие и наносили сильный ущерб штатному духовенству со стороны содержания. Многие из них служили в домовых церквах у людей знатных и богатых и это делало их более или менее безопасными от епархиального начальства. Архиепископ Платон смело вступил в борьбу и с этим злом. Он сильно сократил число домовых церквей и запретил служение викарным священникам. Конечно, эта мера была благодетельна для Церкви. Но были ею недовольные. Они довели дело до сведения императрицы, которая через генерал-губернатора произвела негласное дознание, а потом потребовала от архиепископа объяснения, на каком основании он прекратил в Московских церквах служение ранних литургий[167]. Владыка сумел представить дело в его истинном свете и восторжествовал над своими недоброжелателями.

Через два года Консистория представила Преосвященному справку, что из числа 101 викарных и домовых священников, бывших по Московской епархии, почти все распределены, а именно: иные на штатные священнические места к церквам, другие по монастырям в число братства по их желанию, а некоторые, по престарелости, отданы на пропитание их родственникам и другим людям. Оставались неопределенными только 6 человек, но они, по касавшимся до них делам, были в запрещении священнослужения за их пороки. Поэтому Преосвященный в 1768 г. 10 апреля, объявил по епархии что прихожане могут просить о производстве на священно и церковнослужительские места и из необучавшихся в школах диаконов и церковников[168]. Из дела по этому предмету видно, что священников, которых по указу следовало распределить оказалось:

1. в Москве:

а) викарных — 44;

б) при домовых церквах — 42;

2. Праздных священников:

а) в Москве — 5;

б) в уездах — 10.

Относительно совершения богослужения митрополит Платон требовал, чтобы священники не оставляли прихожан без службы Божией, в особенности в великие праздники. В Московской епархии укоренился издавна неблагочинный обычай: некоторые священника ближних к Москве бедных, мало приходных сел в Первые дни Пасхи и Рождества Христова отправлялись в Москву и нанимались служить в домовых церквах, а затем ходили с молебнами по домам тех Московских обывателей, которые любили, чтобы у них возможно большее число молебнов было отслужено различными священниками. Эти поездки вытекавшие из желания священников увеличить свои скудные доходы, возбуждали понятное неудовольствие у собственных их прихожан, так как последние во дни, наиболее священные для каждого христианина, лишались божественной службы. Нередко бывали жалобы со стороны прихожан, оставляемых своими священниками[169]. Помимо неблагочиния, вызванного несвоевременными отлучками священников из своих приходов, настроение крестьян таких сел становилось удобовосприимчивым для пропаганды расколоучений. Ввиду этого митрополит Платон строго воспретил помянутый «самовольный и неблагопристойный беспорядок», вкравшийся в церковную жизнь. Священникам с подпиской было объявлен, чтобы они «своих церквей без служения не оставляли и в Москву отнюдь славить не въезжали под опасением неопустительного штрафования»[170], «чтобы Божественная литургия во все дни Святой Пасхи непременно была отправляема»[171].

В самой Москве наблюдался и другой беспорядок по характеру своему близко подходящий к описанному. Приходские священники без всякого дозволения епархиальной власти нередко нанимали для отправления богослужения вместо себя поступивших в монастыри священников, но не успевших постричься, или прямо иеромонахов, причем иеромонахи не стеснялись даже отправлять такие требы, как например, браковенчание. Такие ранние священники за плату правили часто службу не в тех церквах, к которым были определены. Беспорядок этот выставлял в крайне непривлекательном виде связь пастыря со своими прихожанами. Выходило, что священникам приходы нужны как будто только для корыстных целей, как будто священники о том лишь старались, чтобы получить доходы с меньшею затратою собственных сил. Для предотвращения указанного зла, митрополит Платон предписал «монастырским настоятелям, чтобы они из монастырей ни белых священников, ни иеромонахов никогда, ни под каким видом не увольняли, выключая только, когда им, настоятелям, от него то дозволено, или впредь дозволено будет, и то им служить в одних тех местах, куда им от него будет назначено, а не в других, где бы то ни было, под опасением штрафования, как настоятелей за слабое смотрение, так и тех, кои бы дерзнули самовольно без его дозволения где-либо служить»[172]. Равным образом и приходским священникам Митрополит внушал, что «Попечение об их прихожанах поручено самим им» и что потому исправлять богослужение для своих пасомых должны они «сами со всяким рачением безленостно», а допускать до совершения треб ранних и домовых священников Митрополит с подпиской воспретил приходским священникам[173]. Так как приходские священники приглашение посторонних священнослужителей, для исправления за себя треб, оправдывали обычно болезнью или необходимыми отлучками из прихода, то Митрополит Платон своим предписанием от 30 декабря 1775 г. установил «единожды навсегда» такой порядок для случаев действительной нужды: «Всех священников Московских обязать подписками, что бы никого из посторонних попов викарных и домовых и пришлых в своих служить не допускали и не нанимали. А если кому случиться болезнь, он должен представлять своему благочинному и требовать, что бы для служения священник определен был. Благочинный, получа таковое письменное представление или словесное, должен тот час определить из священников викарных или ружных, а не из домовых для служения»[174].

Как программу своего управления, преосвященный Платон выработал для благочинных новую инструкцию, с которой должно было сообразоваться в исполнении своих обязанностей все духовенство.

Инструкция содержала в себе следующие правила:

I. О церквах, где даны наставления и правила:

1. О хранении в церквах:

а) Святого Антиминса.

б) Одежды на престоле и жертвеннике.

в) Ризницы и утвари церковной.

г) Святого мира и предметов употребляемых при святом крещении

2) О наблюдении:

а) Благолепия в сятых иконах.

б) Достатка разных церковных вещей, по обыкновению в храмах Божиих употребляемых, книг и пр.

3) О содержании в чистоте погостов вокруг церкви.

4) Об исправлении и постройке церквей.

5) О благоустройстве приходов и пр.

II. О священстве и церковнослужителях, где изложены правила:

1) О поведении священно и церковнослужителей.

2) Об отправлении службы в церквах.

3) О хранении запасных Св. Даров.

4) О совершении христианских треб.

а) Св. крещения; б) погребения; в) исповеди; г) венчания браков и пр.

5) Об отношении членов причта между собою и к прихожанам.

6) Об избрании священников на места.

7) О воспитании священно и церковнослужителями своих детей.

8) О благоприличии священно и церковнослужителей в одежде и пр.

II. О прихожанах, где преподаны наставления:

1) Относительно исполнения прихожанами христианского долга исповеди и причастия.

2) О устранении суеверий и бесчинств между ними.

3) О знании прихожанами молитвы Господней и пр.

4) О взаимном отношении священно и церковнослужителей с прихожанами.

5) Об отношении священников к раскольникам.

IV. О власти и преимуществах благочинного, где изложены права благочинных и отношения их к подведомым причтам.

Экземпляры инструкции Преосвященного Платона разосланы в каждую церковь по епархии, с тем, чтобы священно и церковнослужители «почасту» прочитывали и поступали согласно с предписанием их званию[175]. Инструкция Преосвященного Платона до позднейшего времени служила и служит руководством по делам епархиального управления[176].

При вступлении Преосвященного Платона в управление Московской епархией, в московском духовенстве было ослаблено послушание начальству, о чем Консистория доносила Преосвященному: «Иные не только по вторичной, но уже и по третичной повестке с немалою медленностью являются, да и по приходе в Консисторию, не дав в требуемом от них ответе, паки в свои домы отлучаются». Преосвященный велел ослушников содержать под стражею, по два и по три, а если и этим не исправятся, представлять к нему. Кроме того, по делам видно, Преосвященный за неявку в Консисторию ослушникам запрещал священнослужение и выдачу дохода по церкви, доколе не явятся в Консисторию[177]. Было много и других нехороших поступков в духовенстве. Иногда были ссоры между священно и церковнослужителями, жалобы духовенства на мирян и мирян на духовенство. Для разбора дел и производства следствий Преосвященный Платон в 1776 г. выработал для этого особую инструкцию или форму, которая состояла из 9 пунктов, показывающих порядок производства следствий, а именно:

1. «Допрос ответчика против доношения или жалобы с тем, чтобы здесь ничего постороннего или лишнего против доноса допускаемо не было.

2. В случае признания ответчика, не производя далее следствия, велено представлять о том Преосвященному или в Консисторию.

3. В случае запирательства ответчика, объяснять в том же допросе, имеет ли он ссылку на показанных в доносе свидетелей.

4. На допросе ответчика требовать от доносителя, с ясными доводами и объяснением доказательства, а на доказательства взять от ответчика оправдание. То и другое также без примеси постороннего.

5. Когда не были написаны в донесении, а доносчик пожелает их писать в доказательстве, то оных принимать и в ответчиковом оправдании спрашивать, ссылается ли он на показанных свидетелей. Также и от него принимать свидетелей в оправдании. Того и другого спрашивать, ссылаются ли они на свидетелей, а если нет, то почему.

6. Спрашивать свидетелей по общей ссылке, учиняя их предварительно о показании истины от Божественного Писания увещание, потом их привесть к свидетельской присяге, после делать допрос каждого порознь, в чем надлежит.

7. В случае отвода свидетелей, дознавать, уважительны ли причины к ответу, и ежели уважительны, то их не допрашивать. Ежели не будет свидетелей, то чинить обыск ближними, а именно благородными людьми.

8. Знатных особ или немощных, допрашивать в домах, а о допросе свидетелей, живущих в отдаленных местах представлять в Консисторию или в Духовное Правление, — коим вопросные пункты для отобрания показания посылать в команды, где состоят свидетели, и по получении те вопросные пункты сообщать свидетелям.

9. После подписи допросов и свидетельских показаний, пополнять пункты запрещено»[178].

При этом даны подробные наставления, как оговаривать поправленное в вопросах и ответах, а также и в свидетельских показаниях.

Произведенное следствие представлялось в Консисторию или в Духовное Правление, по обычаю того времени, с мнением следователя по делу.

Благочинному поставлялось на вид следствие производить «порядочно, по данному от Консистории наставлению, по сущей справедливости, другу не дружить, а недругу не мстить, без продолжения времени, и потом представлять куда надлежит[179]. Благочинным самим собою, без предписания начальства, воспрещалось производить следствие[180].

В 1785 г. вышепоказанные пункты формы дополнены тем, чтобы следователи при производстве следствия наблюдали, чтобы ответчики в допросах и оправданиях о представляемых истцами, в доношениях и доказательствах свидетелей не умалчивали, а показывали, что они на тех свидетелей в общую ссылку ссылаются, или нет. А если ссылки на них учинить не могут, то прописывали по каким именно причинам не ссылаются, равным образом и от истцов требовать, если ответчики своих свидетелей будут представлять, подобной же на них ссылки или отвода[181]. Долго по Московскому епархиальному ведомству инструкция Преосвященного Платона для производства следствия служила хорошим руководством следователя при следствиях[182].

Наказания за проступки Платон назначал не как кару, а с целями исправительными, притом держась строго постепенности в наложении наказаний и требую того же от других начальствующих лиц. Правилами оградил преосвященный Платон и порядок содержания некоторых штрафовых, в монастырях. Правда, в первое время своего управления епархиею преосвященный Платон не отменял действовавших до него телесных наказаний (содержания в оковах, содержания на хлебе и воде), но скоро он стал ограничиваться назначением выговоров, поклонов, которые полагалось класть церкви, а иногда и дома, когда нужно было просить извинения у оскорбленного начальства, содержания в монастыре, низведение на низшие должности (церковнослужители), а иногда и лишение сана. При этом заметим, что преосвященный Платон к лишению сана священнослужителей обращался в редких случаях, употребляя предварительно все меры к исправлению[183].

В сомнительных случаях преосвященный Платон, подобно первому преосвященному Платону (Малиновскому), употреблял церковный способ обличения совести священнослужителя, а именно, принятие подсудимым священнослужителем, в доказательство своей невинности, с Святого Престола священнослужительского облачения[184].

Преосвященный Платон имел бдительный надзор за кан­целярией Консистории. Он строго преследовал нерадение консисторских канцеляристов и взяточничество, лишая за последнее канцелярских чинов и должностей. Например: канцелярист Соколов за то, что требовал себе плату за работу за копию, списанную с указа Святейшего Синода, выдать которую было приказание самого Преосвященного (указ о пострижении в монашество), Преосвященный написал: «Лиша его, Соколова, наименования канцеляриста, быть ему простым подъячим на страх другим»[185].

Преосвященный Платон позаботился придать и более при­стойный вид консисторскому помещению, которое до него на­ходилось в очень плохом состоянии. Он поместил ее, т.е. консисторию, в том же Чудове монастыре, где она была и ранее, но отвел для нее часть верхних архиерейских поко­ев[186].

Постарался Преосвященный и о приведении в порядок Кон­систорского архива, который находился в большом беспоряд­ке. Причем указал и самый способ как привести его в луч­ший порядок. 1) Он приказал устроить по стенам шкафы с клетками; 2) Дела разобрать в Москве по сорокам, а в уез­дах по десятинам и класть по каждой церкви или по двум церквам в одну клетку. Дела также разложить и по монасты­рям. 3) Над каждой клеткой написать имена тех церквей и монастырей, которых дела тут положены по алфавиту. 4) Си­нодские указы и архиерейские определения (предписания Преосвященного) класть в особых клетках. 5) При разборе каждое дело перенумеровать и номер на первом листе напи­сать. 6) Оказавшиеся дела других епархий отсылать в те епархии[187].

Во всем течении епархиальной жизни митрополит Платон заводил строгий порядок. Так, в благочиннической инструк­ции он постановил, что избрание кандидатов в священно и церковнослужители самими прихожанами, происходило в той церкви совместно с местным причтом под наблюдением благо­чинного. Он требовал, чтобы это избрание происходило в храме после того, как присутствующие помолятся и призо­вут благодать Божию, и чтобы избирался кандидат достой­ный, преимущественно из ученых. Избирали не все прихожа­не, хотя, конечно, едва ли было можно установить с реши­тельностью, кто именно из прихожан лучше... Благочинный при этом должен быть в курсе, чтобы избираемый на место был человек показанных качеств, а если бы в приходской церкви не оказалось достойного кандидата, то избирать от другх церквей достойного, или отдавать на архиерейское благоусмотрение. Благочинный обязывался подписать прошение об избранном, в засвидетельствование и несомнен­ность подписи прихожан под прошением, и в том, что избра­ние происходило настоящим порядком.

Прошение писалось на имя Преосвященного Платона с ти­тулом «Святейшего Правительствующего Синода Члену, Преос­вященному Платону, архиепископу или митрополиту Москов­скому и Калужскому», употребляли иногда в титуле по-преж­нему слова: «Великому Господину».

Прошения митрополит Платон, в бытность свою в Москве, принимал от просителей лично. По принятии прошений, Пре­освященный просителя выслушивал в чтении и пении. По выслушании писал на прошении резолюцию, например, «Слушан: в пении годен и в чтении не худ. Выслушать катихизис, до­просить и по справке представить». Об обучавшихся в Ака­демии или Троицкой семинарии к сему присовокуплял: «и по взятии известия от академии (или от семинарии) о его уче­нии и состоянии, и окончил ли науки, представить»[188].

Впрочем только первое время управления Преосвященного Платона Московской епархией экзаменация в катихизисе пред­шествовала в деле допросу и справкам о просителе. После Преосвященный стал писать на прошениях резолюции: «слушан: в чтении и пении хорош. Допросить и по справке и выслушании кахихизиса представить»[189]. Поэтому экзаменация в катихизисе производилась уже после допроса и справок. Допрос отбирался по форме, данной самим Преосвященным Платоном; форма допроса называлась формуляром, и находилась в присутствии Консистории на столе.

Но от самого Платона, конечно, зависело утвердить или не утвердить избранного таким способом кандидата. Подробно и обстоятельно затем наводились справки о кандидате.

По исповеди и приводе к присяге, от духовенства дело поступало к Преосвященному, который писал на деле «к посвящению». Ставленников посвящал в сан или сам Преосвященный Платон, или, по его назначению, пребывавший тогда в Москве на покое митрополит Палеопатрский Парфений, а в бытность Преосвященного Платона в С.-Петербурге тот же митрополит Парфений или Преосвященный Севский, потом Крутицкий, Амвросий[190].

Но посвящении в сан, новопосвященные для научения практики священнослужения отсылались к московским приходским: диаконы к диаконам, а священники к священникам, которые об обучении всему подлежащему до диаконства или священства докладывали митрополиту, а во время отсутствия — Консистории, которая выдавала новопосвященному ставленную грамоту. Новопроизведенный на место представлял эту грамоту местному благочинному, который по благочиннической инструкции обязывался ставленническую грамоту о священнике прочитать сам в той церкви, к которой он произведен. А прочтение грамоты диаконской благочинный мог поручить местному священнику[191].

Вместе с тем Преосвященный Платон, как член Святейшего Синода, по своему положению, часто должен был оставлять свою епархию и ехать в С.-Петербург. Так он, перед отъездом в С.-Петербург в первых числах февраля 1776 г., дал духовной консистории предписание, как она должна поступать по делам епархиального управления во время его отсутствия.

Предписание содержало в себе следующее:

1. «Заручные прошения об определении к церквам в дьячки и пономари принимать Консистории, и просителей, по выслушивании их в Присутствии в книжном чтении и нотном пении, а знаменским игуменом, по выслушании в знании катихизиса, если по справке не окажется препятствия, определять и на должности указы давать с тем, чтобы они по прибытии Преосвященного из С.-Петербурга в Москву непременно явились к Его Преосвященству с просьбою о посвящении в стихарь и о даче грамот.

2. Есть ли кто окажется в чтении и пении средствен, то давать указы на время, до совершенного изучения. Есть ли же в чтении и пении худ, тех не определять, а отсылать в монастыри для изучения, и которые из академии или из семинарии будут просить на церковные места, о тех справляться с учебными местами, и есть ли от них ответствовано, что к учению не надежны и из училищ исключаются, таковых, если не окажется препятствия, определять на вышеизложенном основании. Также и места оставлять и за семинаристами, когда не будет спора и когда ученики будут рекомендованы, что учатся хорошо. О определенных церковниках за известие присылать к Преосвященному рапорты. Определять также и в просвирни с заручными от священника и прихожан.

3. По тому же поступать о церковниках других епархий, просящихся с заручными в церковники в Московскую епархию, есть ли они от епархий будут уволены и подозрения за ними и препятствия не будет.

4. О произведении во священники и диаконы заручные прошения в Консистории не принимать, а присылать к Преосвященному и по последовавшим на оные от Преосвященного резолюциям чинить надлежащее производство.

5. О выдаче антиминсов, о перемене срачиц и одежд прошения в Консистории принимать и по оным антиминсы выдавать. Срачицы же и одежды переменять дозволить по чиноположению.

6. О построении вновь церквей и о освящении построенных храмов, равно и о починке ветхостей, которые будут требовать снятия престолов, велеть прошения присылать к Преосвященному и по резолюциям чинить надлежащее исполнение. А прочих ветхостей поправления, где переменять престолы не будет нужно, Консистории дозволять.

7. 0 вступлении православных с иноверными в брак, так же и о обращении из разных вер и из раскола ко Св. Церкви прошения в Консистории принимать и на основании указов надлежащие решения чинить.

8. В старосты церковные по заручным прошениям определять и о увольнении их от полицейской должности поступать на основании учреждения.

9. О определении в девичьи монастыри, в надежду пострижения в монашество, прошения в Консистории принимать, и есть ли препятствия не окажется и где есть вакантное штатное место, то на оное определять, а желающих в мужские монастыри прошения присылать к Преосвященному.

10. Об оценке священно и церковнослужительских домов прошения принимать, и, по оценке с обеих сторон избранными, решения чинить. Есть ли с которой стороны произойдет спор и Консистории к решению онаго приступить будет сомнительно, представлять Преосвященному.

11. Присылаемые от благочинных, и из прочих мест за известие рапорты в Консистории принимать, кроме тех, кои будут подавать о смерти священнослужителей.

12. О разделе доходов между священно и церковнослужителями поступать по учиненному определению Преосвященного и в случае обид доставлять справедливое удовлетворение.

13. Представление Духовных Правлений и благочинных о пьянстве, драке и прочих беспорядочных поступках священно- и церковнослужителей присылать к Преосвященному и по резолюциям чинить немедленное исполнение.

14. Не оставлять ни одной почты, чтоб не чинить к Преосвященному из Консистории какой-либо отправы».

Платон запретил кому бы то ни было из просителей ездить к нему в С.-Петербург, «так как прошения можно пересылать по почте или через Консисторию, платя весовые деньги»[192]. Это предписание было объявлено по епархии. Консистория по изложенному предписанию поступала и в другие поездки преосвященного Платона в С.-Петербург.

Много положил трудов Преосвященный Платон и на благоустройство приходов.

После моровой язвы 1771 года многие церкви в Москве оставались при малом количестве приходов, от этого и содержание церквей и причтов их было недостаточно. Для устранения бедного состояния церквей и причтов Преосвященный Платон употреблял следующие меры: I) мало приходные и бедные церкви упразднял и приписывал к другим церквам, размещая их приходские дворы к соседним церквам по удобству. Например, в Москве упразднены в 1775 году церкви Саввы Стратилата на Знаменке, близ Арбатских ворот. В том же 1775 году 16 октября, Преосвященный велел освидетельствовать Николаевскую в Турычине церковь, и на рапорте благочинного от 7 декабря дал резолюцию: ризницу и утварь отдать в Ржевскую церковь, а некоторые вещи после (14 марта 1776 г.) розданы в Покровскую церковь на Грязех и в сельские — Знаменскую в с. Карачарове и в село Лужки, и т. д.

Домовые церкви Преосвященный допускал, но с тем лишь условием, чтобы служение и требы в них исправляли приходские священно и церковнослужители. (Например, в 1786 г. Спасский на Песках протоиерей Василий Иванов доносил Преосвященному Платону, что в домовой церкви князя Петра Михайловича Волконского служат всенощные, обедни, молебны и панихиды священники Девича монастыря, а приходский причт от князя никакого дохода не получает. Преосвященный предписал: «потребовать от господина князя Волконского, чтобы приходскому причту, в рассуждении приписанных резонов, учинено было от его дома ежегодное в содержание их положения, ибо без того исправлять службу в домовой церкви стороннему священнику не может быть дозволено» (Указ благочинным 19 марта)[193].

Ружные церкви, которых тогда было много, Преосвященный или приписывал к другим церквам, или вовсе упразднял. Например, к соборам приписаны ружные церкви в 1778 г., к Казанскому — Иоанна Описателя Лествицы под Колоколами, к Николаевскому Гостунскому — Константино-Еленинская и т.д. Сумма, которая была ассигнована от казны на ружные церкви, Преосвященным определялась на безбедное содержание причтов ружных церквей[194].

Подобные меры к благоустройству приходов Митрополит Платон употреблял при уездных, городских и сельских церквах.

По приведении в лучшее состояние приходов, митрополит Платон иного сделал для улучшения положения и содержания приходских причтов.

При вступлении Преосвященного Платона в управление Московской епархией оказалось, что в епархии не только уездные, но и московские священники не имели при себе полного комплекта причта. Некоторые приходы имели или одного дъячка, или одного пономаря. А были и такие, которые и обоих причетников не имели, поручая причетнические должности посторонним лицам. Преосвященный строго предписывал, чтобы священники обязательно имели при себе обоих указанных причетников и за неисполнением этого Преосвященный угрожал священников отрешением от их мест[195].

В самом определении на места в комплект причтов Преосвященный соблюдал строгий порядок. На праздные диаконские места были избираемы и представляемы тех же церквей пономари, если они доброго поведения, воздержны, в чтении и пении исправны, а в пономари — праздных церковников[196].

На место диакона определялся хорошего поведения той церкви диачек, а священника — диакон.

Относительно благоповедения и благоприличия священно и церковнослужителей Преосвященный в благочиннической инструкции указал следующие правила: I) чтобы они: а) в приходах с требами ходили честно; б) не были корыстолюбивы, ни за какую требу платы у прихожан не домогались и договора не чинили, а были бы довольны тем что им дается, в питейные домы не входили и пр.[197].

Между членами причта Преосвященный установил подчиненность и правила. Благочиннической инструкцией было поведено, чтобы диаконы и причетники своего священника, как настоятеля церкви почитали и ему повиновались и ничем бы его ни словом, ни делом не оскорбляли. Священник так же не должен обижать диакона и причетников. А если кто в чем оказывались неисправными, или непорядочными и ослушными, то докладывать (представлять) начальству.

Из дел того времени видно, что Преосвященный крайне защищал выгоды причтов, как-то: а) при завладении кем-либо церковной земли; б) при невыдаче определенной руги и в) особенно, ежели помещики наносили кому-либо из причта обиду[198].

Для постоянного и безобидного в причтах раздела доходов, Преосвященным Платоном 12 октября 1776 г. издано учреждение о разделе доходов. Преосвященный весь доход разделил на число 10 (частей). Где в причте есть священник, диакон, диачек и пономарь, то там Преосвященный благословил священнику брать из 10-типять частей, диакону 2 1/2, а диачку с пономарем 2 1/2 части вместе, т.е. по 1 и 1/4. А где священник, диачек и пономарь, то там священнику брать 6 частей, диачку и пономарю по 2. Где священник с диаконом и одним причетником, там священнику 5, диакону 3, причетнику 2. Где два священника, диакон и 2 причетника, там священникам 6, диакону 2, причетникам 2[199]. При некоторых только соборах и девичьих монастырях, в уважении прежнего обычая преосвященный Платон оставил прежние правила раздела доходов[200].

Преосвященный настолько был внимателен к порядку раздела, что даже не оставил без внимания раздела вещественных доходов, как-то: подножек при свадьбах, скатертей и салфеток при елеосвящении, холстины при погребении и пр.

Состав причта митрополит Платон определял по числу прихожан. При церквах, где приходских дворов до 150, был один священник. В приходах, где от 150 до 200 дворов, дозволяется поставлять другого священника, в таком только случае, если дворы приходские в отдаленности от церкви и прихожане просят о назначении им другого священника, в приходах, где от 200 до 300 дворов, там дозволено определять 2 священников, где дворов 300 и более и двумя священниками не справиться, там дозволено определять 3 священников.

Диаконов и причетников предоставлено в приходы определять на основании прежних положений по пропорции. При каждом священнике 2 причетника, при двух священниках I диакон и прочее.

Преосвященный Платон, как в составе членов причтов учредил порядок и подчиненность, так и в собраниях священнослужителей определил соблюдать порядок в занятии мест по преимуществам одного священнослужителя перед другим.

В 1775 г. 30 декабря Преосвященный дал предписание по епархии следующего содержания: «Примечено нами, что в обрядах, особенно церковных, нимало не соблюдается, чтобы иметь всякому священнику и диакону пристойное место.

Того ради к лучшему во всем благочинию определяем:

1. Священникам ученым, слушавшим богословию и философию и в проповеди слова Божия трудившимся по апостольскому слову, которое повелевает пресвитеров, труждающихся в слове и учении, сугубой чести сподоблять, иметь представление, председание и предпочтение как в церковных служениях, так и во всяком обращении перед всеми священниками не учившимися, и потому проповедывать слово Божие не могущими. А им, священникам ученым, иметь между собою предстояние по старшинству их посвящения в священники.

То же самое о диаконах между диаконами.

Священника не учившимся иметь предстояние и предпочтение между собою по старшинству их посвящения. То же и о диаконах не учившихся между диаконами.

Священники, которые хотя и учились, но или в проповедях не трудятся, или имеют какие-нибудь подозрения, или невоздержанием опорочены, тем иметь место ниже тех, которые хотя и неучены, но добропорядочного и трезвенного жития. То же и о диаконах учившихся такового же состояния.

Священники, которые из не учившихся, хотя и старее посвящением, но были в подозрениях и штрафах, или невоздержанием по примечаниям благочинных себя опорочивают, тем иметь место ниже всех священников. То же и о диаконах такого состояния.

По этому чину Преосвященный повелел благочинным учинить между подведомыми им священнослужителями самое справедливое распоряжение, чтобы они навсегда без замешательства могли сами знать, кому перед кем из них преимущественно иметь председание и предстояние, и притом наблюдать, чтобы таковый порядок и чин священнослужителями во всех обрядах, а особенно в церковных церемониях был исполняем навсегда.

Сам Преосвященный строго наблюдал за чином предстояния и давал ему такую цену, что во многих случаях заменял им степени наказания, а именно, старших по службе низводил с высших степеней предстоянин в низшие, ученых ставил ниже неученых, и пр.[201].

В Московской епархии до митрополита Платона не было у начальства особых способов поощрения или наград духовным за службу честную и ревностную. Московские Преосвященные давали некоторым приходским священникам в награду сан протоиерейства, но протоиерейство в то время было вообще принадлежностью старших священников в соборах или в женских монастырях. Из некоторых дел того времени видно, что открывались протоиерейские места при соборах, а приходские священники, по скудости оклада или содержания места, отказывались его занять, следовательно, протоиерейство по званию своему не было особо привлекательно.

Преосвященный Платон знал цену поощрениям и наградам и скудные того времени знаки отличия или награды, и как чело век, у которого мало капитала, а нужд много, разделял экономически. Виды или степени наград, бывшие для духовенства при Преосвященном Платоне, наименованы в инструкции благочиннической, где Преосвященный, поощрял благочинных к прохождению должности с большим усердием, объяснял, что они за труды и ревность свою по службе обнадеживается: или 1) архиерейским особым благоволением, или 2) благословением служить с набедренником, или 3) степенем протоиерейским. Не имея в руках больше наград, Преосвященный поставлял при этом благочинным на вид, что они в вознаграждении за службу «поручаются благому Промыслу Господню, сокровенными, по, судьбам своим, путями всякую добродетель награждающему[202].

Были при преосвященном Платоне употребляемы священно служителями скуфьи, но скуфья в то время была знаком не отличия особых заслуг, а болезни того, кто носил ее, т.е. скуфью дозволялось употреблять священнослужителям в случае болезни головы.

Не упустил из вида Преосвященный Платон и такого, как хранение церковной собственности. При вступлении в управление Московской епархией он заметил, что обширные некогда при московских церквах земли, во многих местах, застроены, кроме причтов, посторонними людьми.

При нем много было в производстве дел о возвращении церковных земель из постороннего завладения. По дедам оказалось, что и в прочих городах и уездах священно и церковнослужители иногда произвольно продавали церковные земли. Преосвященный в 1776 г. августа 18, велел Консистории предписать по епархии, чтобы впредь, как городские, так и уездные священно и церковнослужители церковных земель, без ведома и утверждения Консистории, никому из посторонних ни под каким видом во владение не отдавали[203].

Но, несмотря на запрещение, священно и церковнослужители, особенно в Москве, находили случай укреплять за собой дома, стоящие на церковной земле и успевали от светского начальства получать планы на землю под именем белой. В 1785 году преосвященный Платон дал предписание, всех священно и церковнослужителей обязать подписками, под страхом лишения чина не обелять церковных земель, а планы с крепостями на домы их, от всех отобрать и хранить в Консистории (см. § 249. Журнал Консистории, 1785 г., 7 февраля)[204].

Преосвященный Платон вскоре по вступлении в управление епархией узнал, что в редких церквах, даже московских, имеются описи церковного имущества. Поэтому, в 1776 г, 2 августа Преосвященный предписал благочинным, чтобы приходские священники с выборными от прихожан людьми, сочинили описи церковному имуществу и зарукоприкладствовали их своим подписом, а благочинные наличные церковные вещи в описях засвидетельствовали и эти описи хранили в церковной ризнице. Ключи от церквей Преосвященный дозволял хранить местным пономарям, а от ризницы священнику или диакону.

Благочиннической инструкцией им также было вменено в обязанность церковным старостам сборы и расходы в данной от Консистории книге записывать и никаких расходов без ведома священника, а в больших и без согласия прихожан, не делать.

Указом 1786 года 9 февраля предписано старостам церквей сборную церковную сумму вписывать в приходо-расходные церковные книги при священнике и церковнослужителях в церкви и печатать кружку совместно. Приходо-расходные книги держать в церкви. Церковные деньги хранить в церкви за ключем старосты и за печатью священника. В самой церкви запрещалось держать более 100 р., свыше этой суммы приказано было употреблять с согласия прихожан, на нужды церковные или на вещи, служащие к благолепию (Инструкция благочинным, 1781 и 1783 гг., февраля 23). Особенно запрещено отдавать церковные деньги в заем священно и церковнослужителям и посторонним (§ 256. Инструкция благочинным 1782 г. ноября 14 и 1783 г. августа 12)[205].

Благочинные обязаны ежегодно представлять Преосвященному ведомости: а) сколько в церквах против прошлого года собрано денежной суммы; б) сколько продано свечей и от этой продажи получено приращения; в) за расходом на церковные нужды, какая сумма во всякой церкви хранится налицо[206].

В заботах о возвышении нравственного уровня самих пастырей, Платон приказал священно и церковнослужителям выбирать себе на каждое благочиние по особому духовнику.

Хотя предшественники митрополита Платона по кафедре и хотели знать, кого приходские священно и церковнослужители имеют своими отцами духовными и каждый ли год исповедываются, но как видно по делам, московское епархиальное начальство не имело особого наблюдения, кто из священнослужителей, когда и где был на исповеди.

Преосвященный Платон в 1778 г. 14 февраля дал предписание: «Понеже священно и церковнослужитеди по своему духовному званию, особенно же священники, яко пастыри душ христианских, обязаны препровождать примерную в добродетели жизнь, и как возможно чаще входить в свою совесть и которую представлять чисту и святу пред алтарем Господним, к чему, так как и к удержанию от страстей, чистая исповедь справедливо Церковью почитается средством самым спасительным и чтобы священники и диаконы исповедались ежегодно три и по крайней мере два раза, а церковники два и по крайней мере один раз. Для лучшей пользы и порядка у всякого благочинного в ведомстве выбрать самим священникам, жития незазорного и воздержного, двух священников в духовники, у которых единственно, а не у кого другого всем священнослужителям исповедаться, а о том, что все исповедались или кто не исповедались, благочинным, отбирая у духовников годовые рапорты, представлять Преосвященному (Указ благочинным 1778 г., 28 февраля).

За небытие на исповеди определен штраф: I) «С попа, который в течение года не исповедался 1 рубль, с диакона 50 коп., с церковника 25 коп.; 2) которые исповедались один раз, с попа 50 коп., с диакона 25 коп.[207].

Что касается мирян, которые ленились в исполнении христианского долга исповеди, то Преосвященным Платоном инструкцией благочиннической вменено в обязанность приходским священникам, увещевать прихожан, чтобы они каждый год по крайней мере единожды, по долгу христианскому, исповедались и Св. Тайн причащались.

Преосвященный Платон, получая от Консистории ведомости о числе бывших в не бывших на исповеди и у Св. Причастия в течение года, с неудовольствием замечал, если число не бывших на исповеди и Св. Причастии увеличивалось противу прежняго времени. В 1783 г. 15 августа Преосвященный писал Консистории, что «из подаваемых ежегодно ведомостей, с прискорбием примечено нами, что зело многие в пастве нашей или по нерадению, или по невежеству, или не имея должного от священников наставления, не исповедаются, а иные исповедуясь, или потому же, или имея некоторую наклонность к раскольническому заблуждению от причастия Св. Тайн удаляются.

Посему скорбя духом и пастырскою побуждаемые ревностию, сочинили мы приличные о исповеди и причащении поучения, которые напечатать и по церквам для чтения раздать нам от Святейшего Синода дозволено».

Поучения Преосвященного во все церкви и монастыри Московской епархии разосланы с тем, чтобы в Св. Четыредесятницу в каждую неделю были прочитываемы, а священники обязаны подписками о всемерном старании и увещании, чтобы исповедующиеся, как истинные чада Церкви, и от приобщения Св. Тайн не удалялись. При сем объяснено, что если кто из священников в те Великого поста недели своего сочинения проповеди о той же материи с большею пользою говорить пожелает, и то нимало не возбраняется, но еще и похваляется (Журнал Консистории, 1783 г., август)[208].

А чтобы причты показывали правильно лета записываемых в исповедные ведомости, Преосвященный определил взыскивать с причтов по 10 коп. за каждый неправильный год и за каждое имя.

Преосвященный Платон неоднократно предписывал о правильной записи в ведомости бывших и не бывших на исповеди и у Св. Причастия. В 1781 г. 17 июля он писал: «Из дел усматривается, что некоторые священники и церковники, позабыв страх Божий и нарушая свою совесть, прихожан своих, не бывших на исповеди и у Св. Причастия, показывают в исповедных ведомостях бывшими, а бывших означают иногда не бывшими, а иных совсем по нерадению или по какой-либо страсти не показывают, хотя они у исповеди и причастия были, а через то наносят духовенству в опущении должности нарекание, а себе укорительное бесчестие, христианам же случай к соблазну или нерадению о должности христианской». Преосвященный велел Консистории через благочинных обязать приходских священно и церковнослужителей строжайшими подписками, «дабы они своих приходских людей обоего пола, всех без изъятия, в исповедных ведомостях показывали по самой справедливости, без всякого пристрастия и наипаче не прикрывали бы записанных или потаенных раскольников, показывая их в числе правоверных, и всевозможно бы сего убегали, яко дела беззаконного».)(Указы благочинным)[209].

В 1787 г. Преосвященный, заметив в исповедном «екстракте», что раскольников по Московской епархии показано 17 644 души, спросил, почему те раскольники показаны в исповедных ведомостях, по записи ли в двойной подушной оклад, или по нехождению) в церковь, небытию никогда на исповеди и у Св. Причастия и по не исправлению у них церковных треб? Консистория затребовала по этому сведений от местных причтов. Причты о записи раскольников в духовных ведомостях отозвались различно. Поэтому Преосвященный того же 1787 года велел объявить причтам, чтобы они в ведомостях исповедных показывали как записанных раскольников, так и тех, которые, будучи в своем доме, никогда не ходили в церковь и ее чуждаются, у исповеди и Св. Причастия никогда не бывают, и в домы к себе для исправления церковных треб не принимают. Если же люди, которые, хотя и через три года у исповеди и Св. Причастия не будут, а в церковь ходят и ее не чуждаются и в домы к себе для исправления треб священников приглашают, то таких раскольниками не считать.

Чтобы увеличить познания паствы московской в православной вере Преосвященный Платон ввел обязательные в семи наиболее многолюдных приходах Москвы поучения, в которых изъяснялись истины христианской православной веры, Катихизаторомсвященникам митрополит Платон дал некоторые привилегии. Кроме того, Платон учредил проповедование слова Божия очередными священникамилетом в Архангельском соборе, а зимойв Чудовом монастыре. С 1779 г., впрочем, проповедование было перенесено в Успенский собор, как было и раньше, из собора Архангельского. Проповеди представлялись на предварительное рассмотрение особым духовным цензорам, а потом сказывались «наизусть».

Преосвященный Платон, сам отличный в свое время катихизахор при Славяно-греко-латинской академии, сознавая пользу живых бесед с народом через катихизические поучения о предметах православной веры, вскоре, по вступлении на Московскую кафедру, ввел постоянное обязательное преподавание катихизических поучений в церквах г. Москвы. В 1775 году, 31 декабря, Преосвященный Платон дал предписание, «чтобы просвещение закона Божия сколько возможно более в народе распространялось, с наступающего года открыть публичное толкование катихизиса в 7 церквах, более многолюдных в разных местах Москвы, а толкование там производить каждое воскресение непременно, делая в большой колокол благовест, и оный продолжать через четверть часа до соборного обеденного благовеста. При этом Преосвященный катихизаторам дал некоторые привилегии, как-то: а) они от крестных ходов увольняются; б) почитаются равными в преимуществах с благочинными; в) когда через год труд свой благопоспешно окончат, то заслужат особое внимание и уважение. При окончании каждого года Преосвященный велел Консистории, за месяц до следующего гада, определять также в разных местах, новых катихизаторов 6 или 7 из приходских священников, способных для толкования катихизиса, представляя каждый раз на утверждение Преосвященного, (Указы благочинным 31 декабря 1775 г. и 1786 г. 23 декабря)[210].

Поэтому Консистория, при окончании каждого года, составляла расписаниекому и в какой церкви преподавать на следующий год катихизис, и представляла Преосвященному. Преосвященный Платон иногда изменял назначение Консистории, указывая по своему усмотрению других катихизаторов и призывал при этом благословение Божие на преподавателей катихизиса. Например, в 1779 г. из назначенных 6 священников катихизаторов на 1780 г., вместо Николо-Мокринского священника Митрополит назначил Максимовского священника Степана Филиппова. (Указ благочинным, 1779 г., декабря 23)[211].

Благочинные обязаны были наблюдать за преподавателями, и о том, кто как преподавал в течение года катихизические поучения, доносить Преосвященному. (Указ благочинным 3 марта 1776 г.)[212].

Исправным в деде катихизического учения Преосвященный объявлял благодарность, а неисправных подвергал штрафованию, объясняя, что они через то бесчестят свой сан и учение. После, вместо четверти часа благовеста, пред катихизическими поучениями назначено ударять в колокол до 50 раз. (Журнал Консистории, 1784 г., января 16)[213].

Как видно, катихизические поучения очень нравились народу, потому что прихожане некоторых церквей сами просили Платона ввести в их церквах толкование катихизиса, для этого они приглашалииногда священников, искусных в толковании катихизиса, от других церквей. Преосвященный Платон разрешал это с тем, чтообы толкование происходило не перед литургией, а после заамвонной молитвы и без звона. (Например, по просьбе купца Александрова, Покровскому в Красном селе священнику Ивану Николаеву дозволено толковать катихизис в Богоявленской в Елохове церкви по воскресным дням. (Указ благочинным 1777 г. 11 июля)[214].

Преосвященный Платон завел чередное проповедование слова Божия священнослужителями г. Москвы в воскресные, праздничные и торжественные дни, учредил летом в кафедральном Архангельском соборе, а зимой в кафедральном Чудове монастыре, а именно в соборе, от Св. Пасхи до 1 октября, а в Чудове монастыре от 1 октября до Св. Пасхи. Консистория на сей предмет ежегодно составляла расписание проповедников с показанием, в какой день им говорить проповеди и представляла Преосвященному, как видно по делам, в одно время с расписанием о катихизаторах. В расписание входили и те дни, когда были крестные ходы в монастыри и церкви (Указ благочинным, 1776 г. января 26)[215].

Рецензия проповедей поручена была протоиереям Архангельского собора Петру Алексееву и Сретенского собора Иоанну Ставровскому, которые и составляли расписание чередных проповедников (Журнал Консистории, 1775 г., апрель)[216].

С 1779 г. вместо Архангельского собора, летом для чередных проповедей опять назначен большой Успенский собор, а зимой по прежнему Чудов монастырь, В успенском соборе говорили проповеди с 1 недели Великого Поста до Введеньева дня, а с Введеньева дня до Великого Поста в Чудове монастыре. Чтобы проповеди не имели в себе чего-либо сомнительного или непристойного, Преосвященный велел представлять их на апробацию и свидетельство к назначенным для того, в разных местностях Москвы, протоиереям и священникам, — кто из проповедников к кому по способности пожелает, с тем, чтобы «оным смотрителям те проповеди свидетельствовать, и в чем подлежательно будет исправлять, и своею рукою подписывать «смотрено», (Указ благочинным, 1779 г, марта 14)[217].

Проповедники чередные проповеди обязаны были говорить наизусть. О благопристойном произношении проповедей в соборе наблюдали ключари (Журнал Консистории, 18 декабря 1783)[218].

Требовал также митрополит Платон чтобы приходские священники и диаконы из ученых обязаны были говорить проповеди своего сочинения в приходских церквах «почасту». Учеными же митрополитом Платоном признавались такие священнослужители, которые вышли из школы по окончании богословского или философского класса. Так, обыкновенно, в начале своего управления Преосвященный Платон предписывал «ученым священнослужителям», поставляя им на вид, чтобы они делали честь своему сану и пользу христианам. Местным благочинным, инструкцией и особыми предписаниями, велено было наблюдать, кто сколько из ученых священнослужителей скажет проповедей и о том доносить Преосвященному, дабы можно было, по объяснению Преосвященного, распознать тщаливых от ленивых».Проповеди приходских священнослужителей рассматриваемы были местными благочинными (см. Инструкцию, п. 28 и указ благочинным, 1776 г., августа 31). Преосвященный на рапорте одного благочинного с реестром, кто из ученых сказывал или не сказывал проповеди, написал: «не сказывающим или мало сказывающим проповеди объявить в Присутствии, что они бесчестят сан свой и учение, и потому, если не исправятся, между нерадивыми и яко не учившимися числены будут, а благочинным, при изведывании, сколько кто сказывал, и самые проповеди осматривать»[219].

За опущение сказывания проповедей митрополит Платон священников и диаконов подвергал денежному штрафу от 1 р. до 5 р., а совсем нерадивых в проповедывании слова Божия исключал из числа ученых, предписывая их считать как неученых (Указ благочинным 1778 г., августа 23)[220]. На рапорте благочинного о не сказывании священником Никитского монастыря Иваном Ивановым в полугодичное время ни одной проповеди, Преосвященный написал: «которые проповедей через год не говорили, тех из числа ученых священников исключить, и не иметь им степени ученых священников». Штрафы за опущенные проповеди не раз взыскивались[221].

В 1781 г. Преосвященный Платон определил, какое число проповедей своего сочинения должны сказать ученые священники и диаконы. Священнослужители, которые ходили до богословии и которым от роду менее 40 лет, обязаны говорить по 12 проповедей в год, а от 40 до 50 по 8, и от 50 до 60 лет по 4. Священнослужители, которым выше 60 дет, те освобождались от произношения проповедей. Священнослужителям, бывшие в философии назначалось число проповедей на половину меньше, чем в богословии. Благочинным дано указание Преосвященным тщательно наблюдать за числом сказанных проповедей. (Указ благочинным 1781 г., марта 29)[222].

В 1784 г. Преосвященный велел, с недосказавших полного числа проповедей, брать штрафы по 1 руб. за каждую опущенную проповедь, «чтобы их через это, как объяснял митрополит Плафон, привести в стыд и чувствие, что они о своей, столь важной должности нерадят» (Журнал Консистории, 1785 г. 17 января).

В показанном 1781 году по Москве считалось в приходском духовенстве ученых: I) из богословии: а) до 40 лет священников 69, диаконов 8; б) от 40 до 50 священников 15, в) от 50 до 60 — священников 4; и 2) из философии: а) до 40 дет священников 10, диаконов 4; б) от 40 до 50 летсвященников 4, и в) свыше 60 летсвященников 2. Итого всех ученых священнослужителей тогда в Москве было 116 человек. Обучавшиеся в риторике в это время учеными уже не считались[223].

Чтобы неученые священнослужители в церквах могли говорить проповеди» для них в 1775 году изданы печатные поучения. Указом 1785 года, сентября 13, строжайше подтверждено, чтобы во всех соборных и приходских церквах, не только в воскресные и праздничные, но и в прочие дни на литургиях и утренях, хотя бы и самое малое число было предстоящих, читаны были неопустительно положенные на те дни поучения. А чтобы неученые священники читали поучения вразумительно, велено, не имеющим к тому способности, благочинным исправлять, а производимые вновь во священники и диаконы, сверх обыкновенного о книгах свидетельства, экзаменовать и в том, могут ли они помянутые поучения внятно и с пристойным произношением читать. Неисправных же обучать, и доколе не обучатся, во священники и диаконы не производить.

За опущение чтения печатных поучений Преосвященный Платон подвергал причты денежным штрафам. Преосвященный не принимал в извинение, когда причты представляли, что никого из прихожан в церкви при службе не было. Митрополит Платон объяснял, что хотя бы никого в церкви не было, причты должны читать поучения для себя. (Журнал Консистории, 1782 г., октября 28)[224].

Строго определил Преосвященный Платон и отношения пастырей к нуждам паствы. Он дал определенную инструкцию относительно венчания браков, предписал вести особые обыскные книги, тогда как прежде разные справки о брачущихся писались на отдельных листках. «В 1777 году Консистория представила Преосвященному Платону, что из дел усматривается, что по обыскам, чиненным на листках и четвертках разновидного содержания пропущены бывают самонужнейшие обстоятельства, а священники за то бывают подвержены штрафованию», и в устранении сего, составив, на основании законов, форму брачного обыска с наставлением причтам относительно браков, испрашивала разрешения, — форму и наставление разослать в приходские церкви для употребления. Преосвященный Платон, утвердив и форму и постановление, предписал» чтобы впредь при каждой церкви священно и церковнослужители имели для вписывания особые книги за скрепкою благочинных по местам, кои и хранить в церквах, и те книги благочинным при осмотрах благочиния, порядочно ли обыски в них вписываются, свидетельствовать.

Новою формою брачного обыска требовалось в обыске объяснение, что: 1) жених и невеста, приступая к тайне супружества, православную веру исповедуют так, как Святая Соборная Апостольская Церковь содержит; 2) между ними плотского, кровного и духовного родства, т.е. кумовства, сватовства и крестного братства, по установлению Св. Церкви, не имеется; 3) состоят они в целом уме, а не безумные и к бракосочетанию согласие между собою имеют вольное и непринужденное, также и от родителей своих дозволение имеют; 4) в то супружество вступают жених не от живой жены, а невеста не от живого мужа; 5) ко вступлению в брак имеют лета правильные и прочее.

Наставление о браке содержало в себе следующее: что I) желающие брачиться за неделю до брака о намерении своем объявить приходскому священнику с причтом; 2) священник с причтом противу формы обязывался тщательно разведать и, если окажутся сомнения, о сем в то же время дать знать брачущимся, а за нарушением сомнительства обращаться или к Преосвященному, или в Консисторию, или в Духовное Правление; 3) чужой епархии и не своего прихода не венчать; 4) браки венчать после литургии до вечернего пения при народном собрании и пр. (Указы благочинным, 1777 г., ноября 23, когда разосланы были по епархии форма и наставление)[225].

Форма и наставление хорошо известны духовенству московской епархии, потому что долгое время служили по московскому епархиальному ведомству при браках[226].

Временем для совершения браков Платон назначил промежуток между окончанием литургии и началом вечерни.

От разводов Платон всячески отклонял супругов. Тех, кто не соглашался примириться с своим супругом, Платон иногда назначал на монастырские работы, «дондеже смирится». Впрочем, когда оба супруга не хотели более жить вместе, тогда Платон утверждал решение Консистории, которая обыкновенно такие браки расторгала, с тем чтобы оба разведенных супруга навсегда оставались безбрачными.

Не можем не привести здесь интересного мнения митрополита Платона о разводах. «Как дело сие духовное, то и надлежит оное производить Преосвященным епископам в своих консисториях лично, а не через поверенных, и не формою суда, а следственным порядком... Крайне сожалительно, что разводы умножаются и причиною этому есть не только видимое, но почти осязаемое в нравственности развращение, которое Един Бог может исправить. А по возможности нашей, к уменьшению разводов мню я, что просящих о разводах прежде склонять к примирению, во-первых, через духовников, а потом в консисториях, и напоследок через самого архиерея, и на сие доложить сроку не менее полугода. Авось либо через толикое время первое стремление жара утихнет и приведет их в размышление, воспоследовавшее несогласие кончить миром. Ибо спешить в таком деле нужды нет... Что до разводов, то как брак совершается в Церкви, то она имеет право по законным причинам и расторгнуть оный. А ежели светские присвоят себе власть расторгать брак, то следует им и благословлять брак. Притом союз брака есть преважный в рассуждении государства. Государствобольшая семья, которая основывается на том, ежели частные семьи будут неразрушимы, или по крайней мере удерживаемы. А в светских судилищах удобно последует то, поелику от них нечего ожидатьни ревности к сохранению сего союза, ни беспристрастия... Сверх того, как Церковь от основания своего имела право, и оно относится до религии и составляет догматы веры, то дерзновенно оную сего лишать, иначе могут произойти следствия худые» (1807 г., февраля 18)[227]. Мнение это были Преосвященным Платоном представлено в Святейший Синод по требованию обер-прокурора.

До митрополита Платона некоторые из духовных или не хотели употреблять, или не имели приличной званию своему одежды. Митрополит Платон благочиннической инструкцией, как выше показано, постановил, чтобы священники и диаконы были в ризах и сапогах, а причетники в продолговатом платье и в сапогах же. К сему Митрополит предписал, ежели священники и диаконы где при публичных собраниях или в Консистории усмотрены будут без ряс или хотя и в рясе, да не своей, брать с таких денежный штраф (§ 602. Журнал Консистории, 1775 г., 21 октября, штраф по 25 коп.)[228].

У священнослужителей г. Москвы, по описям того времени, одежда значилась:

а) летняярясы суконные, гризетовые, камлотовые разных цветов, такого же материала были подрясники и полукафтанья, в числе которых упоминаются китайчатые и нанковые. Поясыбархатные, шитые цветами с разными узорами, также и персидские кушаки. Шляпы употреблялись пуховые и поярковые, но без позументов;

б) зимняя: а) рясы лисьи, песцовые, покрытые гарнитуром, камлотом, сукном. Полукафтанья на заячьем или бараньей меху, шапки бобровые, куньи, высокие с бархатным верхом и подвязушки или ушанки, бархатные же или плисовые на меху, обложенные куницей или песец. Рукава или муфты разного меха, покрытые бархатом или плисом и пр.[229].

Преосвященный Платон в благочиннической инструкции дав наставление священослужителям относительно соблюдения благоприличия в одежде и благопристойности в поведении, в то же время требовал, чтобы: 1) «священно и церковнослужители имели обхождение и дружбу с подобными себе священниками, диаконами и церковниками, а также и с «благородными». Священники, объяснял Преосвященный, будучи почтены священным саном, должны вести себя с осанкою и тем других приводить к почтению себя».

2) Благочинным Преосвященным велено прилежно наблюдать чтобы «священники, диаконы и церковники, а особенно священники, жили честно, постоянно, сановито, кротко и любовию и в должности своей были исправны и порядочны, и вообще вели жизнь, якоже прилично служителю св. алтаря и пастырю христианскому»[230].

Не упустил митрополит Платон и такого дела. В 1777 году, по представленным ему консисторией сведениям, кто и в каком году родился, сочетался браком и умер, он заметил, что нет точных записей не только в консистории, но даже и у священников. Преосвященный Платон приказал, чтобы за тот же 1777 год во всех церквах были метрические книги. Указал как их вести, где хранить, а благочинным поручил проверять и рапортом ему докладывать, в каком состоянии находятся эти книги.

Даны были митрополитом Платоном и некоторые постановления относительно богослужения и исправления христианских треб.

В благочиннической инструкции Преосвященным постановлено, чтобы божественная литургия священниками была неотменно совершаема в воскресные, праздничные и торжественные дни, равно неленостно и в другие дни. Служба Божия должна была отправляться благоговейно и не спеша, и в два голоса чтобы не читалась.

Относительно исправления христианских треб, той же инструкцией требовалось, чтобы: 1) Св. крещение священники совершали неотменно в церкви при диаконах и церковнослужителях; 2) Преосвященный дал наставление крестить младенцев в зимнее время в воде не очень холодной, чтобы не причинить младенцу какого вреда; 3; Св. запасные дары хранить в церквах на престолах в серебряных ковчегах, а по нужде в оловянных, и следить за ними, чтобы они не повредились. В домах запасных Св. Даров священникам держать запрещалось; 4) Для причастия больных на дому со Св. Тайнами ходить с подобающею таковому таинству честию и Св. Тайны носить на персех в устроенных специально дароносицах и сделанных из приличной материи влагалищах; 6) Браки надо венчать в церкви неотменно при диаконе и церковниках; 5) благочинным вменить в обязанность, по своему благорассмотрению, давать наставления священникам еще непросвещенным, как им исповедать детей своих духовных, как связывать и разрешать человеческую совесть и пр.

Преосвященный Платон в 1775 году 20 мая кафедральному протоиерею Петру Алексееву велел объявить в Консистории, чтобы во всех московских церквах и монастырях, при всех священнослужителях, по окончательном отпусте вспоминали между прочим и святителей и Российских чудотворцев: Петра, Алексия, Иону и Филиппа, благоверного царевича Димитрия, Василии Блаженного, Преподобного Савву Звенигородского и на дни их празднества отправлять всенощные бдения по соборному благовесту. О чем и объявлено по принадлежности[231].

За правильным совершением богослужения ревностный Архипастырь наблюдал не только через благочинного, который в вверенное ему округе, по инструкции, считался наместником самого митрополита, а часто и сам ходил по московским церквам и монастырям[232], и нередко ездил и по епархии.

При посещении Преосвященным Платоном епархий был заведен такой порядок: а) местные благочинные должны были принимать Преосвященного в первом селе своего ведомства и безотлучно при нем находиться до вступления Преосвященного в ведомство другого благочинного; б) на пути шествия Преосвященного все священно и церковнослужители как штатные, так и заштатные должны были находиться при своих церквах и быть в готовности к принятию Преосвященного; в) встреча Преосвященного в церкви производилась по особому чину. Для приезда Преосвященного прямым и способнейшим трактом к другим селам, назначался проводником церковнослужитель. (Протокол 1776 г. 17 мая, где составлен чин встречи Преосвященного, по случаю посещения им церквей Радонежской десятины).

Управляя епархией, митрополит Платон стремился поддерживать как можно выше свой архиерейский авторитет торжественной обстановкой при публике. Между тем в домашней жизни он был очень прост; он не отвыкал от привычек своего нищенского детства и молодости. Ходил в изношенном китайчатом полукафтанье, в колпаке или соломенной шляпе на голове; причем не переодевался даже при встрече гостей (таким его видели приезжавшие к нему англичане). Но, в то же время, являясь в народу, этот же человек превращался в пышного вельможу екатерининских времен, одеваясь в шелка и бархат, употребляя пышные облачения при богослужении; держал для большей его торжественности громадный хор певчих; устраивал образцовые церемониалы, в которых рассчитаны были все шаги и движения каждого иподиакона; любил торжественные встречи и проводы, подготовлявшиеся заранее с величайшей внимательностью. В праздники его поезд к богослужении был великолепным уличным зрелищем. Он ехал в дорогой карете, запряженной шестью белыми лошадями в шорах. Перед ним бежали скороходы, ехали верховые, а за каретой бежала толпа народа... Платон объяснял такую торжественность тем, что она была необходима для поддержания его авторитета в светском обществе. Однажды княгиня Дашкова сказала ему: «Преосвященный! Вас возят шесть лошадей, Христос ни никогда не ездил в таком экипаже, а всегда ходил пеший. На что Платон ответил ей: «Да, Христос ходил пешком и за Ним овцы Его следовали, а я не догоню их и на шестерке»[233].

Что касается набожности и привязанности Платона к Церкви, то в этом отношении он представляется нам образцом, достойным подражания. С самых юных лет и до последних дней жизни Платон, можно сказать, жил в Церкви, дышал ее воздухом, питал к ней искреннюю сыновнюю любовь. Ему было больно все, что вредило интересам Церкви, что так или иначе унижало ее авторитет в жизни русского народа. Он оберегал ее и от врагов, и от ложных друзей. Он всегда ревностно стоял за честь Православной Церкви. Он часто служил и за служением переживал чувства великой духовной радости и восторга, которые сообщал и богомольцам, потому что они отражались в его глазах, голосе, движениях и действиях. Совершал митрополит Платон служение тихо и кротко, наблюдая всемерно «пристойность и благоговение», не позволяя себе отвлекаться разговорами или замечаниями по адресу сослуживцев или певцов, если они допускали какую-либо неловкость или оплошность, оставляя свои замечания на другое время. «Служение Платона, пишет очевидец, столь было умилительно и благоговейно, что сослужившие с ним и предстоявшие во храме не могли оставаться равнодушными: с ним вместе молились, с ним плакали; всех глаза устремлялись на него и всех слух ему был послушен»[234]. Кто видел его священнодействовавшим хотя один раз, тот во всю жизнь не мог забыть этого[235]. В простые дни иногда он сам отправлял клиросную должность, читал часы и Апостол за обеднею, сам подавал служащему иеромонаху кадило и теплоту и пел за дьячка[236].

Митрополит Платон скрывал, сколько возможно, свою молитвенную настроенность, которая известна была только единому Богу. Раз в летний день он пошел с преосвященным Серафимом, своим викарием, прогуливаться в Вифанскую рощу и вспомнив, что нет с ним платка, попросил преосвященного возвратиться в его келью и принести платок. Серафим, исполнив поручение» пришел на то место, где оставил Платона, но его тут не было. Он нашел его в глубине рощи, стоящего на коленях с воздетыми руками к небу. Подождав полчаса, Серафим подошел к Митрополиту и увидев, что вся передняя сторона рясы смочена слезами, сказал: «Владыка святый! зачем вы так изнуряете себя?» «Ах, брат, — ответил Платон, восстав от молитвы, — не изнуряю, но облегчаю себя»[237].

Митрополит со всеми обходился просто, ласково, по-братски. Доступ к нему всем был свободен. У всех сам принимал прошения, со всеми разговаривая, входил во всякую подробность. Он охотно вступал в беседу и с убогим поселянином, и простым церковнослужителем, подробно входил в их нужды, с участием сердобольного отца, помогал им то советом, то делом.

О снисходительности и великодушии митрополита сохранилось не мало поучительных рассказов. Раз, один из архиерейских певчих, известный композитор по церковной музыке, Коломенский, пробирался пьяный домой, мимо двери, ведущей в комнаты митрополита, и «гаркнул» какую-то песнь. Платон выбежал в коридор, сильно взволнованный этой дерзостью, и тут же велел посадить виновника в тюрьму. Коломенский, ведомый под руки, тут же запел ирмос: «Безумное веление мучителя злочестивого люди поколеба». Это было так кстати, что Платон невольно рассмеялся и простил виновного, приказав отвести его вместо тюрьмы — на койку.

О искусном умении Платона находить виновных говорит С. Максимов. Однажды, — говорит он, — доложили митрополиту Платону что хомуты на его шестерке украдены, что ему нельзя выехать из Вифании, а потому испрашивалось его благословение на покупку хомутов... Митрополит дал распоряжение, чтобы в три часа, по троекратному удару в вифанский колокол не только вся братия, но и все рабочие, даже живущие в слободках, собрались в церковь и ожидали его. В четвертом часу доложили митрополиту что все собрались. Выходит Митрополит. В храме уже полумрак, перед царскими вратами в приделе Лазаря, стоит аналой, и перед ним теплилась единственная свеча. Иеромонах, приняв благословение владыки, начал мерное чтение Псалтири. Прочитав кафизму, он остановился чтобы перевести дух, а с укрытого мраком фавора раздается звучный голос Платона:

— Усердно ли вы молитесь?

— Усердно, Владыко.

— Все ли вы молитесь?

— Все молимся, Владыко.

— И вор молится?

— И я молюсь.

Под сильным впечатлением окружающего и отрешившись мысленно от житейского, вор, невольно проговорился. Вором оказался кучер митрополита. Запираться было нельзя, и он указал место в овраге, где спрятаны были хомуты[238].

О другом, подобном, случае, говорится у В. Новаковского. «Раз печники, клавшие печи в его покоях, — говорит Новаковский, — подняли шум, по случаю пропажи у них денег. Митрополит велел им прийти к нему вечером, когда он обыкновенно читал вечерние молитвы. Когда они явились, он приказал им молиться вместе с ним, и при чтении несколько раз спрашивал: «Молитесь ли вы?», получая в ответ: «молимся, батюшка». Он, наконец, спросил: молится ли вор? Один из печников отвечал: «молюсь». И тем самым себя обличил[239].

Жалобы он решал иногда очень оригинально. Когда один монах пришел к нему с жалобой, что их плохо кормят в Лавре и в доказательство принес заплесневелого хлеба, Платон ваял этот кусок хлеба, стал его есть, а монаха заставил рассказывать о том, кто были его родители, как поступил он в монашество и т.п. Когда хлеб был съеден, архипастырь спросил монаха. Да зачем же он пришел? — Жаловаться на дурной хлеб, — ответил монах. Да где же он? — спросил митрополит Платон. Вы его скушали, — ответил монах. Ну, иди, и ты твори такожде, — посоветовал митрополит пришедшему жаловаться монаху[240].

б) Хозяйственные труды.

Немало пришлось потрудиться митрополиту Платону и на поднятие хозяйства в вверенных ему епархиях.

Склонность к хозяйственной деятельности митрополит Платон, по его собственным словам, наследовал от своей матери, которая «была домостроительная хозяйка и щадила малое дома содержание, чтоб ничего не издержать на что-либо излишнее»[241], Эта черта его деятельности обнаружилась еще в молодых годах и проявилась гармонично с его высокими духовными дарованиями, Благодаря своим талантам Платон рано приобрел себе высокое положение, что открывало ему путь к широкой деятельности.

В Твери, как и во многих других провинциальных городах, кафедральный собор служил местом, где собиралось население города по праздничным дням, где оно получало высокое духовное наслаждение от прекрасной архиерейской службы. Особенно привлекали народ в этот собор почивавшие в нем мощи великого князя Тверского Михаила. И вот этот древний, величественный, священный памятник ко времени Платона совершенно пришел в упадок. Стены собора в некоторых местах потрескались, иконостас очень обветшал. Митрополит Платон разобрал, где было нужно, стены и вывел их вновь, поправил иконостас, расписал стены собора священными изображениями (до него были голы, возобновил престол и устроил двое хоров.

К общему удовольствию обновленный собор торжественно был освящен при многолюдном стечении богомольцев, не только из Твери, но и из других городов, которые специально при-были на это редкое торжество, чтобы видеть благолепие храма и слышать проповедь Платона[242].

Когда в 1775 г. императрица осматривала собор, то сказала Платону: «Вы, Преосвященный, так украсили собор, что я подобно красивого мало видала»[243]. При этом государыня пожаловала Платону 5000 руб., так как ей было доложено, что Платон «якобы» собственных денег на собор издержал до 5-ти тысяч руб.

Особенно широкая хозяйственная деятельность митрополита Платона начинается с возведения его на Московскую кафедру. Эта деятельность занимает видное место в истории славного 37-летнего архипастырского служения митрополита Платона в первопрестольной столице. Сам Платон в своей автобиографии перечисляет свои хозяйственные дела как важные среди его других архипастырских трудов занятия.

Как только митрополит Платон занял святительскую кафедру древнепрестольной столицы, он дал предписание благочинным представить в Консисторию подробные сведения о состоянии вверенных их ведомству церквей[244]. По отзыву благочинных, одни из церковных зданий оказались вполне удовлетворительными и утварью достаточными, другие же церкви имели, больше или меньше, неисправности. Митрополит потребовал от священнослужителей и прихожан «непременного» исправления замеченных ветхостей и назначил срок для выполнения своих резолюций. А чтобы предписания не остались только на бумаге, он подверг наказаниям тех священников, о нерадении которых к храму свидетельствовали замеченные неисправности. Смотря по важности церковных неисправностей, митрополит одним объявлял выговор[245], другим назначал штраф[246] и при этом предупреждал, что если церковь не будет к указанному в резолюции времени приведена в благоприличный вид, то священники могут быть лишены своих доходов, а священнослужение в храме воспрещено[247]. Последнее обстоятельство служило сильным побуждением к заботе о церковном благоустройстве не для одних только священнослужителей, сколько и для прихожан, тем более, что Платон не останавливался на этой мере: когда вызывала необходимость, он объявлял прихожанам о возможности совершенного закрытия церкви и о приписке их прихода к соседней церкви, если они не возымеют ревности по благоукрашению своего храма[248], и, действительно, приводил в исполнение свое намерение[249].

Церкви же ветхие, негодные для поправок, митрополит даже и не дозволял поправлять, а или требовал построения новой[250], или же приписывал тот приход к другому приходу, особенно, когда он по количеству дворов принадлежал к малочисленным. Впрочем, поступал в этом отношении с осторожностью, после точных справок о ветхостях известной церкви, проявляя при этом должную заботливость о причте. Как на характерное для нас во многих отношениях дело, можно указать на историю закрытия церкви в селе Даниловском, Радонежского уезда. Осведомившисъ о ветхостях Даниловской церкви, митрополит распорядился «подтвердить прихожанам, чтобы о построении новой или о ремонте старой старались, иначе оная церковь имеет быть упраздненною». Вскоре московскому святителю пришлось убедиться в крайнем убожестве Даниловской церкви, и он совсем запретил ремонтировать ту церковь, Обстоятельство это послужило побуждением для прихожан ремонтировать свой храм. Так как Радонежское духовное правление не разрешило производить поправки в церкви, на основании резолюции митрополита, то прихожане обратились к самому митрополиту. Платон потребовал точных справок о состоянии Даниловской церкви. По описанию свидетельствовавшего благочинного, «Даниловская церковь была стенами тверда, но от погнития исподних бревен крайне обнизла и на полуденную сторону с олтарем и трапезою весьма наклонилась... Кровля на церкви и трапезе тверда, а на олтаре ветха. Полы в церкви обнизились, паперти обвалились. Одеяние на св. престоле бумажное, сосуды оловянные и т.д.». «Как церковь малоприходна и ветха и утварью скудна, то потому, писал в резолюции митрополит Платон, церковь починивать не дозволять, но доколе поп не выбудет или в монастырь не пойдет, служить в ней дозволить». Когда же не стало удерживающего препятствия для совершенного закрытия церкви, — многосемейный священник, нуждавшийся в пропитании, выбыл из села Даниловского, митрополит Платон распорядился приписать Даниловское село к ближайшему селу Рахманову, а в церкви Даниловской совершать службу лишь временно, пока она может стоять[251].

И впоследствии Митрополит не раз наводил справки о состоянии церквей своей епархии с тем, чтобы побуждать прихожан и священнослужителей к благоукрашению их[252]. При этом, в крайних случаях, когда прихожане не соглашались произвести на свои средства ремонт из-за которого не было необходимости церковь запечатывать, Митрополит дозволял местным священнослужителям и церковным старостам под наблюдением благочинного расходовать на ремонт церковные суммы[253].

Вместе с заботой о благоукрашении приходских церквей своей епархии» митрополит старался о том же и в отношении московских соборов и монастырей, благолепие которых, как в некотором роде центральных религиозных пунктов, могло иметь преимущественно воспитательное значение. С этой целью он исходатайствовал довольно значительные суммы из государственного казначейства на обстройки московских соборов, «руж-ных церквей» и монастырей. Указом императрицы Екатерины II, мая 28 в распоряжение митрополита Платона и Синодальной конторы отпущены была следующие суммы «на исправление разных строений в Московских церквах и монастырях»:

 

В 1782 г. — 36.938 руб. 41 3/4 коп.

В 1783 г. — 30.622 руб. 81 3/4 коп.

В 1784 г. — 18.666 руб. 66 1/2 коп.

В 1785 г. — 8.000 руб.

В 1786 г. — 4.000 руб.

Всего — 98.227 руб. 90 коп.

 

Затем к этим суммам именным указом 1781 года 7 июля было прибавлено еще 13,670 руб. на обстройку Андрониевского монастыря. Всего с прежними исходатайствовано было, следовательно, 111.897 руб. 90 коп[254].

На вышеуказанные средства, были им отремонтированы и украшены соборы большой Успенский, Архангельский и Василия Блаженного. На эти средства много сделано митрополитом в Троице-Сергиевой Лавре и других монастырях. Везде он сам следил за постройками, заботился, чтобы материалы заготовлялись благовременно, чтобы цены на них назначались умеренные, чтобы самая работа совершалась в удобное время и чтобы в расходовании сумм наблюдалась строгая отчетность[255].

При наблюдении за церковными перестройками, знаменитый московский святитель вместе с усердием проявлял тонкий архитектурный вкус и знание дела, которые могли иметь известное значение и в глазах приверженцев старины. Наиболее заметно это обнаружилось по отношению к собору Василия Блаженного. Рассматривая составленную архитектором опись и смету ремонта церкви Василия Блаженного, Платон изменил ее в том смысле, чтобы все позднейшие пристройки к храму были совершенно разобраны, как «не только не соответствующие древней архитектуре, но еще и отнимающие от ней настоящий вид». Затем при дальнейшем ремонтировании замечательного памятника русского зодчества ХVI века, митрополит поставлял непременным условием «от древности ни мало не отступать, не только в другом чем, но ниже в красках, дабы не иная краска была положена, какая была, а где не было, там не класть» и производить все поправки в соборе под обязательным присмотром архитектора, «а без него не приступать, ибо архитектура есть отменного вкуса»[256].

Поправлены и благоукрашены Митрополитом Платоном Чудовские церкви, снабжена утварью и всем необходимым Чудовская ризница. Построен был новый архиерейский дом в Москве[257]. Выстроены были новые дома на подворьях Заборовском (недалеко от Мясницкой улицы) и в Хамовниках. Не оставил митрополит Платон и загородного Черкизовского дома, который был в крайнем запущении и совсем разрушался. Он сделал капитальный ремонт этому дому, привел в порядок находящийся там сад, пруд, сделал новую каменную плотину, поставил мельницу и оградил каменною стеною.

Немало было сделано митрополитом Платоном и в Перервинском монастыре[258].

Много замечательных памятников хозяйственной деятельности митрополита Платона хранится в Троице-Сергиевой Лавре, священно-архимандритом которой он был до самой своей кончины (11 ноября 1812 г.). В. Виноградов говорит, «что в Троице-Сергиевой Лавре очень многое сделано Платоном и трудно указать, что там не Платоново[259]».

В Лавре мы найдем такие памятники, в которых созидательный дух великого иерарха имел в виду увековечить достопамятные события Лавры. Таков, например, обелиск из дикого камня с надписями о достопамятных событиях Лавры, поставленный между колокольнею и Троицким собором. Есть и такие памятники, которыми его благочестивое чувство желало благоустроить и украсить исторические церкви лавры и их святыни.

В своей автобиографии митрополит Платон пишет, что он «построил, вместо ветхой, новую ризничную палату, сделал в Троицком соборе новый иконостас, обложил его серебром и расписал стены, тоже сделал и в Трапезной церкви, и у Никона, и у Михея, и в Сошественской церкви, везде новые иконостасы, и вновь расписав стенным писанием, и в больничной церкви новый иконостас, и у Смоленской вновь расписав по стенам, и крыльцо новое у Успенского собора[260], и две палатки новые — Серапионовскую[261] и Максимовскую[262] и оградил оградою каменною Карбуху и сад, что при Лавре[263]». А также были им покрыты вызолоченными медными листами главы, кровли и алтари Троицкого собора и Никоновской церкви; то же сделано и с большой главой Успенского собора и главой надвратной Предтеченской церкви, на четырех малых главах Успенского собора — золоченые звезды, были отремонтированы Святые ворота, а в Троицком соборе сооружена великолепная серебряная сень на столпах, сделаны шитые, редкой работы, хоругви, а также серебряные, местами вызолоченные, хорос и кресла. Для Лаврской семинарии митрополит Платон выстроил еще двухэтажное просторное здание с задом для торжественных собраний, библиотекой вверху и столовой внизу и сделал многие другие постройки и поправки «все исчислить подробно не без трудности», — говорится в автобиографии митрополита Платона[264]. Эти замечательные памятники созидательного духа митрополита. Платона были плодом его деятельности как заботливого и расчетливого хозяина, С какою хозяйственною заботливостью и экономиею созидались митрополитом Платоном замечательные строения в Троицкой Лавре видно из следующего.

В 1804 году митрополит Платон задумал покрыть позолоченными листами Троицкий собор. Предусмотрительный хозяин-строитель предварительно дал такое предписание лаврским властям: 1) «Я почитаю прежде всего осмотреть стропилы, и, где окажутся не очень надежные места, те исправить и укрепить. 2) Старую кровлю к стропилам подкрепить на каждом листе железными скобами. 3) Новые листы класть по два. 4) Каждый новый лист укреплять двумя кляморами из белого железа по старой кровле, а при спуске по три клямора к листу. 5) Наших кузнецов двоих определить в помощь, а паче наблюдать, чтобы по сему положению крыто было, за что будут награждены кузнецы. 6) Определить двух к наблюдению сей работы знающих монахов, а именно эконома и монаха Иасона, за что будут вознаграждены»[265]. Внимательно просмотрел Митрополит и договоры, заключенные с московскими подрядчиками» взявшими работу. Эти договоры утверждены им такою резолюциею: «Договоры мы утверждаем и просим отца архимандрига Петровского, чтоб взял он труды по оным исполнить за что мы будем благодарны, а в помощь ему пошлем из Лавры человека, какой ему надобен, о чем ему надо отписать. А деньги, сколько надобно на сие дело, брать из Чудова монастыря моих или монастырских от отца архимандрита Ираклия по силе сей резолюции, а в том давать ему расписки. А деньги в Чудов имеют из Лавры возвращены быть»[266]. Когда в ноябре 1805 года Высокопетровский архимандрит Иоанникий представил рапорт об окончании работ в Лавре с ведомостию о сумме, израсходованной на покрытие кровли, митрополит написал на этом рапорте: I) «Выдать мастеру, делавшему золотые листы, 834 р. 40 к.[267] 2) Выдать мастеру Ивану Прохорову (покрывавшему медные листы золотом и кровлю) 5000 руб, с распискою, а 816 руб. удержать до времени для того, что по контракту за непокрытие 15 сентября положено у него вычесть 300 рублей, что по контракту шлифовки не явилось 32 пуда 15 ф., а шлифовку велено ему отдавать в Лавру. Сколько той шлифовки на лицо оказалось, известия нет. Посему надлежит шлифовку, очистя и вымыв , свесить и сколько окажется налицо показать. 3) Что как покрытие кровли происходило не вовремя и поспешно, то надобно обождать весеннего времени, не окажется ли где поправка, которую мастер поправить должен, о чем и отца архимандрита уведомить»[268].

С наступлением преклонных лет митрополита Платона стали беспокоить разные болезненные припадки. Но старость и недуги старости не ослабили в Платоне склонности к хозяйственной деятельности. Под старость, когда окончательно складывается духовный облик человека, в Платоне рельефнее проявилась природная черта его характера — хозяйственность. Весьма типичным домохозяином-строителем является Платон при устроении Вифании, места своего временного и вечного покоя, и при Вифании нового рассадника духовного образования Спасо-Вифанской семинарии.

Приступая к построению Вифании, Платон 13 января 1783 года дал такое предписание лаврскому учрежденному собору: «В рассуждении знаменитости Лавры и бываемых нередко высочайших в оной присутствие и в сходственность поставленных на то в других местах учреждений, в лавре погребаемым быть всякого чина и состояния людям, признается, не пристойно. Посему и надлежит быть для Лавры особенному кладбищу в пристойном месте, не в отдалении от Лавры, каковое место за приличное признаем возвышенный берег возле сада Вяльковских прудов, где и полагаем построить пристойную церковь, небольшие кельи с оградой, к построению каковой церкви приступить следующим летом наше есть намерение и желание. И для того приготовить материала на том месте кирпича старого и нового не меньше четырех сот тысяч, извести тысячу бочек, алебастру восемьсот пудов, камня белого на цоколь и на карниз тысячу. На построение чего и на покупку материалов мы по усердию к Богу и к святой обители собственных своих денег назначаем две тысячи рублей. А чтобы казначей сим по другим лаврским работам затруднен не был, то покупку материала, поставление на место, хранение и всякий над производимым строением присмотр, также записку прихода и расхода препоручаем ризничему и соборному иеромонаху Никанору и иеромонаху Иоилю, а чтобы все сие происходило порядком и учрежденному собору прилежное иметь смотрение[269].

В 1783 году в пустынной Вифании началась оживленная деятельность[270]. Подвозился материал для постройки, заготовлялись нужные работы. Хозяин-строитель митрополит Платон внимательно следил за постройкой своей Вифании, наблюдая во всем строгую расчетливость и бережливость. Склонность к бережливости Платон отмечает как свойство своего характера, и эта склонность замечается в нем еще в детские годы. Во время обучения в Московской академии он ходил в школу босиком, а свои новые коты, по бережливости, носил в руках, чтобы их не истоптать, и надевал только близ академии. Во многих хозяйственных распоряжениях Платона по постройке Вифании, в заметках, какие он делал на представляемых ему рапортах и расходных ведомостях ярко выступают характерные особенности его хозяйственной деятельности. На рапорте лаврского казначея Иоанникия и ризничего Никанора февраля 1784 года о работах, какие нужно произвести в построенной Вифан-ской церкви, и об устройстве колокольни над монастырскими воротами митрополит Платон написал: «Подрядить как можно выгоднее, а колокольню теперь отменить, а сделать поменьше и прискуснее, представить план и фасад, а ворота сделать как апробовано, то есть так, чтобы можно было надделать колокольню, когда рассуждено будет»[271].

На донесение лаврского казначея 25 марта 1785 года о том, что за кладку нижнего этажа для покоев митрополита подрядчик просит 400 руб. и за вырытие ямы для погреба — 5 руб., митрополит написал: «более 200 давать не следует, ибо кирпича не надлежало, чтобы более 7000 пошло, фундамент не глубже аршина, тески белого камня не имеет быть, кроме цокольной, а карнизы могут быть кирпичные, погреб своими вырыть»[272]. На донесении о необходимости свезти мусор и щебень около церкви и нововыстроенных покоев на бык к Ершовской плотине и употребить на это 25 рублей, митрополит Платон пишет: «Ежели сие своими исправить не можно, то поступить посему, с тем, чтобы гужом и землю около церкви и новых покоев перевезти к пруду, что близ церкви, окладывая оною землею берега пруда порядочно»[273].

При осмотре возводимые в Вифании постройки, внимательный и хозяйственный взор митрополита Платона замечал малейшие неисправности и недоделки в произведенных работах. В делах Лаврского архива за 1786 год сохранилось очень интересное собственноручное предписание Платона, характеризующее его как хозяина-строителя: «что нужно в Вифании исправить», — 1) Шкаф для книг пристроить и замок с петельками приправить. 2) Лещадью (пол) наслать, как говорено. 3) Ворота раскрасить, да и по стенам внутри ворот и по своду раскрасить же, а именно: над воротами в выкружке образ Преображения, а самые ворота раскрасить с лица, отличив дорожники и другие штуки по рассуждению живописца, а сзади, то есть в монастыре, просто краскою без отлички. Стены же и своды раскрасить разными круговыми цветами так, как бывает на воротах у старинных церквей. 4) Но самые ворота вставлены не в том месте; надлежит их перенести в середину, где для них есть и место впадиною. 5) Монастырь выровнять, но не по ватерпасу, ибо сего много будет, а только сгладить, чтобы нигде шероховатого и возвышенного слишком не было, а пологость, что перед церковью, оставить для стоку воды из монастыря, и другую трубу близ Феодоритовой кельи сделать. 6) Около монастыря сторону, что к плотине, выровнять, чтобы было сколько возможно ровнее, хотя и не по ватерпасу. 7) Также и около стены монастырской землю разравнять и выровненную площадь, насадя стеною березами, вычистить. 8) А в линиях березовых землю выровнять и песком поглубже усыпать, а ветки низкие подрезать, 9) Щебень, что у ворот, очистить и им засыпать лощину, что пред проездом к монастырю. 10.) Сарайчик, где была известь, разобрать и употребить на дрова. 11) Избу (где жил сторож) перенести, где я назначил и сделать печь и огородить плетнем дворик сажен на 12, чтобы можно жить. 12) В избу на конюшню перевести штатного служителя и с семьею, чтобы он там жил, а выгоды ему те: 1) что хотя ходить ему в Лавру к работе, но один день в неделю оставить ему ва его ходьбу. 2) На первый случай сверх жалованья выдавать ему с семьею по 3 руб. в год от меня. То же и тому, кто в перенесенной избе жить будет. И все То, кроме раскрашивания, сделать наемными людьми, чтобы все было готово к 1 августа. А за раскрашивание будет плата и сумму употреблять мою. Берег у нововыкопанного пруда выслать и провести трубу в пруд из монастыря»[274].

Любивший входить во все мелочи своего хозяйства, он сам выбрал хлебника и повара для семинарии из известных ему монастырских служителей. В делах Троицкой лаврской семинарии за 1800 год сохранилось такое собственноручное предписание митрополита Платона: «I) Хлебнику быть штатному сторожу, да другому наемному солдату; 2) повару быть штатному Андрею Бизяеву; 3) им помогать будут два наемных солдата; 4) штатным штатное жалованье оставлять в монастыре и оное разделять остальным штатным служителям; 5) а им штатным двоим тоже получать из семинарии, а солдату по два рубля в месяц из семинарии; 6) всем им троим есть хлеб семинарский, но домой не носить и на сторону не давать; 7) вступить им в должность в субботу и в субботу квас затереть и в воскресенье хлеб испечь на 75 человек, а в понедельник трапезу приготовить»[275].

Митрополит Платон постоянно руководил начальство новой семинарии своими хозяйственными распоряжениями, в которых внушал наблюдать строгую отчетность и бережливость при ведении хозяйства. Расходные ведомости обычно им тщательно рассматривались и часто испещрялись его заметками. В этом митрополит Платон находил удовлетворение своей особой склонности к хозяйству. Любовь к хозяйственной деятельности не угасла у митрополита до самых последних дней. Ни старость, ни недуги не могли ослабить ту силу стремления к хозяйственным занятиям, каковая присуща была святителю[276].

в) Противораскольничья деятельность
и учреждение единоверия

Проявив себя в качестве замечательнейшего администратора и хозяина, Платон вместе с тем сыграл большую роль и в деле установления отношений высшей церковной власти к раскольникам — к неумеренно ревностным чтителям местной церковно-обрядовой старины. Еще на заре своего служения Церкви Божией в звании первого соборного иеромонаха Троице-Сергиевой Лавры, будущий Первосвятитель Московский кладет прочную основу своей почетной известности, в качестве деятеля на противораскольничьем поприще, замечательным произведением, — «Увещанием», изданным в 1765 г, от имени Святейшего Синода и составившем эпоху в нашей противораскольничьей полемике.

До митрополита Платона среди русских иерархов господствовало убеждение в необходимости мер строго принудительных, при бездейственности духовных, для вразумления заблуждающихся. Теперь же оно (убеждение) заговорило языком кроткого и снисходительного «Увещания Православно-Кафолической Восточной Церкви бывшим своим чадам, ныне недугом раскола немотствующим»[277].

В этом произведении Платон идет совершенно новою дорогою по сравнению с ранее его выступавшими полемистами против раскола. «Человеку, — говорит митрополит Платон в «Увещании», — при настоящих ограниченных условиях его существования свойственно ошибаться, — это «общая человеческая слабость»[278], одна из тех, которым «подвержены все люди»[279]. Отсюда заблуждения, развивающиеся на почве отсутствия просвещения, сами по себе тем более заслуживают снисхождения: «подлинно извинительна сия их (раскольников) «погрешность»[280]. Поэтому, нельзя преследовать раскольников за их неправые мысли в области религии, нельзя, говорит Платон, обращаясь к самим старообрядцам, «вас мучить, жечь и казнить за то, в чем вы по слабости и невежеству согрешаете[281].

По Платону насильственные меры бесполезны и даже вредны. Они не ведут к желательным последствиям. Правда, число членов Церкви в виду внешнего давления иногда и возрастает, но возрастает за счет недостойных, которыми Церковь никогда не дорожила и не дорожит. Церкви нужны истинные чада, а не именующиеся лишь таковыми. В других случаях, на против, через насильственные меры даже увеличивается число отторгающихся. На этом основании Платон считает «неосмотрительными» крутые действия патриарха Никона при введении новоисправленных книг. Никон, хотя был «пастырь, просвещением превышающий того века людей, ревностный и попечителный, но нравен и горяч даже до излишества, неуступчив даже до упрямства»[282]. Новоисправленные книги он стал распространять с решительностью, свойственною его характеру. Но «как стали везде насильно новые вводить, а старые отбирать, восстал общий ропот, возмущение, мятеж и раскол»[283]. Конечно, при обнаружившемся противодействии «следовало бы некоторое употреблять благоразумное снисхождение, но вместо того они (раскольники) укрощаемы были вооруженною рукою, а некоторые мятежники были предаваемы и казни. Сие, заключает Платон, не только не погашало раскол, но еще более его возжигало»[284].

Безполезность и даже вред от насильственных мер происходит, несомненно, вследствие несродности природе убеждений подчиняться насилию. Потому-то Платон весьма настойчиво проводит мысль: «к признанию истины никого силою принудить нельзя»[285]. Свободному существу и переменять убеждения свойственно только путем свободного выбора, путем сознательного предпочтения одних верований другим. «Священное Евангелие, читаем мы в «Увещании» Платона, учит, чтобы кротости, учением и увещанием человека заблуждающего обращать, а не строгостью, не темницами, не побоями, и никого к вере силою не принуждать»[286]. И в сем Церковь Божия имеет для себя великий пример дражайшего своего Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа, Которого Евангелие представляет кротким и снисходительным для немощей человеческих учителем. Да и присный Его ученик — Павел, тому же нас поучает: «Братие, аще и впадет человек в некое прегрешение, вы духовнии исправляйте такового духом кротости»[287]. Соответственно такому принципу Платон, обращаясь к самим пастырям и всем вообще православным христианам, говорит: «возлюбим их (т.е. заблуждающихся.), яко братию нашу немощную. Потщимся врачевать раны их тихостию и кротостью духовною»[288]. А чтобы поднять умственный и нравственный уровень своего духовенства митрополит Платон умножал число духовных шкод, полагая, что с распространением образования исчезнет и существующий раскол, так как он считал возникновение его по «невежеству». Наилучшее средство для вразумления заблуждающихся Платон видит в слове Божием и доброй жизни самих православных, почему и призывает их к воспитанию в себе нравственной чистоты[289].

 От лица Церкви он взывает к бывшим ее чадам с увещанием вернуться к своей страждущей от разлуки с ними Матери. Затем Платон дает вполне правильное понятие об обряде, из-за которого, по его убеждению, никто не вправе отделяться от Церкви. Следует хранить неизменными только догматы веры, а обряды могут изменяться. Так, Василий Великий изменил литургию ап. Иакова, а Иоанн Златоуст сократил литургию Василия Великого. Решить вопрос о древности того или иного перстосложения Платон отказывается, по недостатку исторических данных. Впрочем, он признает вполне истинным греческое троеперстие, а равно и четвероконечный крест и пятипросфорие при совершении таинства Евхаристии. Замечательно, что митрополит Платон везде более выясняет существо дела на основании Священного Писания, свидетельств же предания приводит гораздо меньше, чем предшествовавшие его полемисты. Мало он также пользуется и свидетельствами старо печатных книг.

В Твери митрополиту Платону пришлось выступить уже в качестве практического борца с расколом. Здесь он также проявил себя человеком спокойным, любящим заблудших, и рассудительным. Не прибегая ни к какому насилию, — за исключением только тех случаев, в которых раскольники прямо нарушали интересы Православной Церкви, — Платон учил тверское духовенство привлекать заблудших к Церкви примером своей добродетельной жизни и истовым и благоговейным совершением богослужения, а также любящими увещаниями.

Более пришлось потрудиться митрополиту Платону на поприще борьбы с расколом в Московской епархии, которая из древле служила главным центром раскола. Меры, которые он здесь принимал против раскола, направлены были с одной стороны против общих и основных причин раскола, а с другой — против причин его чрезвычайного распространения в Московской епархии. Опять он обращался к духовенству с мольбами улучшить совершение богослужения и усилить свою заботу о пастве, чтобы никто из православных не мог быть отторгнут от Церкви; в характере же применения этих мер он является выдающимся среди русских иерархов по настойчивому проведению истинно-евангельского воззрения на борьбу с заблуждающимися, соответственно своему взгляду на раскол. Противораскольничья деятельность митрополита Платона, Б качестве Московского Первосвятителя, должна, по справедливости, считаться деятельностью весьма высокого достоинства. Благодаря своей умной, энергичной, целесообразной противорасколъничьей деятельности, проникнутой духом любви, Платон, несомненно, весьма много сократил размеры роста раскола в Московской епархии. Без нее раскол достиг бы несравненно большего распространения, чем это произошло в действительности.

Особенно большое значение имел митрополит Платон в отношении к расколу учреждением, благодаря своим хлопотам, так называемого единоверия. Еще с самых первых дней появления раскола многими православными архипастырями поднимался вопрос о присоединении старообрядцев к Православной Церкви, с сохранением их старых обрядов. Но до Плато на этот вопрос не получил соответствующего разрешения. И только митрополит Платон первый с ясностью развил мысль о возможности единоверия и первый произвел сильное влияние на осуществление этой мысли в действительности, то есть дал им практическое осуществление. По учреждении в Москве единоверческой общины, Платону пришлось позаботиться об устроении для единоверцев храма и кладбища. По его ходатайству и инициативе в 1801 г. в Москве была основана и по его благословению освящена первая единоверческая церковь. Это название было дано церкви потому, что старообрядцы, присоединяющиеся к Святой Православной Церкви сохраняли старые обряды и правили службы по старопечатным книгам, а сами такие старообрядцы, назывались единоверцами.

Рассмотрев в общих чертах противораскольничью деятель-кость митрополита Платона, в заключение можно сказать словами Н. Лысогорского, что «она отличалась высокими достоинствами, являясь результатом его (святителя) высокопросвещенного взгляда на раскол, она направлялась к уничтожению коренных причин раскола, будучи же запечатлена духом христианской любви, она приобрела неотразимую силу среди раскольников и, благодаря всему этому, сопровождалась, помимо обращении к Православию заблуждающихся и укреплению православных в их убеждениях, присоединением к Церкви на началах разумного любвеобильного снисхождения»[290].

ГЛАВА V.

МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН, КАК ПРОПОВЕДНИК

П

реосвященный Платон, митрополит Московский, занимает одно из первых мест в ряду иерархов-проповедников Русской Православной Церкви за двухвековой период синодального управления. Это был выдающийся по своим личным талантам иерарх, просвещеннейший проповедник. Своими проповедническими трудами Владыка Платон прославился не только в России, но и далеко за ее пределами. В католическом Риме его считали лучшим русским иерархом, в Италии гравировали его портреты. Даже Вольтер отзывался о нем как о равном греческому Платону[291]. Действительно, это было церковное «светило, своею зарею проникшее во все страны Европы»[292].

К великому делу проповедания слова Божия Преосвященный Платон готовил себя, когда был еще учеником Славяно-греко-латинской академии. Он хорошо ознакомился с писаниями самого выдающегося проповедника христианской Церкви — св. Иоанном Златоустом. Это знакомство наложило печать и на проповеди самого Платона, Читая его проповеди, невольно вспоминаешь себе великого оратора древней Церкви, с которым у Платона есть значительное родство и в содержании поучений и в манере их составления. Оказали на Платона влияние, несомненно, и наши выдающиеся проповедники того времени, в особенности же Гедеон Криновский, который Платону представлялся идеалом церковного проповедника. Знакомство с ораторами классической древности, и прежде всего с Цицероном, также играло значительную роль в проповедническом развитии Платона. Наконец, на складе его проповеди сказалось влияние и наиболее выдающихся французских проповедников, — главным образом Боссюэта[293].

Из жизнеописания митрополита Платона ясно видна неусыпная ревность этого Архипастыря к проповеданию слова Божия. Ото же подтверждает и огромное количество его проповедей (около 600).

Каждое слово его носит на себе следы особенно прилежного отношения к своему делу. Несмотря на свои обширные познания в области науки и глубокое знание и понимание жизни, несмотря на природный проповеднический талант, он, как это видно из предисловия к первому изданию, каждое слово предварительно обдумывал и составлял не только план проповеди, но и в целом ее виде.

Больших усилий стоило ему применительно к пониманию слушателей ясно и определенно выразить каждую отдельную мысль и в целом представить логически последовательное и, следовательно, удобопринимаемое развитие главной мысли (темы,).

Без подготовки — экспромтом он говорил очень редко, только при непредвиденных случаях.

Такое ревностное отношение к деду на протяжении почти всей жизни дает право считать Платона, проповедником по призванию. С ранней юности до глубокой старости он не опускал ни одного более или менее удобного случая к назиданию своей паствы. Случающиеся недуги и болезни, беспокоившие Платона с 1792 года не могли ослабить его ревности. Только тяжелые припадки и особые обстоятельства принуждали иногда проповедника не произносить приготовленную проповедь (т. ХVII, стр. 161; т. ХVII, стр. 149; т. ХVII, стр. 174).

Митрополит Платон считал своим долгом являться на церковной кафедре со своим словом каждый двунадесятый праздник и большинство произнесенных им проповедей относится к этим дням. Но более удобным временем для проповедания слова Божия он считал время поста, когда слушатели были более способны воспринимать и усваивать наставления, проповедника (т. ХIV, стр. 507). Почти каждую Неделю Великого поста он произносил слово назидания и эти великопостные проповеди часто имели органическую связь между собой (напр. в XI т., стр. 139; т. ХII, стр. 172 и т. д. ). Также и остальные праздники, включая и гражданские, служили проповеднику побуждением к назиданию паствы.

При чтении многочисленных проповеднических трудов приснопамятного митрополита Платона, объединенных под наименованием «Поучительные слова», видно, что среди них преобладают слова на нравственные темы. Преобладание нравственной тематики обусловлено современными Платону запросами жизни, когда нужна была проповедь исключительно нравственно-практического направления. Этого требовали условия жизни второй половины ХVIII века.

В своих поучительных словах митрополит Платон излагает обязанности человека в его отношении к Богу, Церкви и ближним[294].

Но есть у Платона много слов и догматического содержания. Проповедями догматической тематики, в прямом смысле слова, являются 34 катихизические беседы. В этих беседах Платон решает вопросы о догматах, вере христианской, о бытии и Промысле Божием, о предопределении, благодати, искуплении, воплощении и др.

Будучи истинным патриотом, митрополит Платон любил все родное, русское и восставал против влияний Запада. В словах историко-патриотической тематики, митрополит Платон приветствует все победы и достижения России, прославляя доблесть и мужество русских воинов[295].

Митрополит Платон в своих проповедях осветил все, чем мило современное ему общество. Решение вопросов об обязанностях человека в отношении к Богу, Церкви и ближним, об истине, благе и добродетели, об общественном благоустройстве и воспитании, об источниках общественного и частного благополучия, о нравственном воспитании, опровержение лжеучителей и предостережение паствы от общения с иноплеменниками — вое это делало проповедь Платона современной и придавало ей практическое значение.

Преосвященный Платон в своих проповедях откликнулся на все выдающиеся события русской церковной и гражданской жизни, разрешал массу острых вопросов, поэтому даже из беглого обзора его трудов вполне можно сделать вывод, что этот иерарх был проповедником широкого масштаба.

О широте его проповеднических трудов свидетельствует, например, тот факт, что указанные темы об обязанностях человека, раскрываются Платоном с достаточной подробностью. Он говорит о любви к Богу[296], о молитве[297], о надежде на Бога[298], о служении Ему[299], об обязанностях человека к обществу[300], к ближнему[301], пастырей к пасомым[302], родителей к детям[303], супругов друг к другу[304] и т. п.

Как ревнитель о благе отечества, митрополит Платон касался в своих проповедях предметов общественного благо устройства, и почти за 200 лет до нашего времени говорил о необходимости устройства путей сообщения в России.

И. М. Снегирев пишет, что до митрополита Платона весьма немногие из отечественных проповедников умели с таким достоинством и пользою рассуждать о важнейших правилах жизни и отношении их к религии. Его наставления касались тех обязанностей, которым должны были следовать люди в известных обстоятельствах. Его советы предостерегали добродетель от преткновений и соблазнов, подавали к достижению ей (оной) благоуспешнейшие средства.

Построение проповедей митрополита Платона самое простое и незамысловатое. Он берет текст, коротко разбирает смысл его или все читанное на этот день Евангелие, когда это нужно и потом кратко молитвою к Богу или обращением к слушателям переходит к раскрытию самого предмета. Заключение краткое, иногда не больше 4 или 5 строк. Вообще для читающего проповеди митрополита Платона не представляется никакого затруднения сразу понять их содержание и ход мыслей.

Главнейшим источником для поучений святителя служило Священное Писание. Нельзя найти ни одной его проповеди, в которой он не приводил бы текста из слова Божия. Другими источниками служили: творения свв. Отцов, жития святых, церковная и гражданская история как прошлого периода, так и современного ему.

В слоге Платона заметна мудрая середина между высоким и простым, между славянским и русским языком. Он удалялся пестроты славяно-малороссийского слога своих предшественников: Феофана Прокоповича, Стефана Яворского, Димитрия Сеченова и других, которые примешивали к библейскому слогу простонародные и чужестранные слова. Но в строении его речи еще заметно влияние латинского языка. Стремясь к свету и уклоняясь темноты, Платон писал ясно и просто, достойно важности предмета. В некоторых словах, по справедливости образцовых, как-то: при гробе Петра I, на короновании Александра I и в других, он был высоким без напыщенности и трогательным без притворства. Говорят, что проповеди митрополита Платона лучше было слышать из уст, чем читать. Хотя они не все одинакового достоинства и не все удачны по изложению, однако, все составляют назидательное чтение, как курс христианской нравственности и училище благочестия и добродетели. Так что сам Святейший Синод, признав их достоинство, многие из них включил в число годичных поучений для всех церквей. Митрополит Платон, по-видимому, не знаком был с немецкими проповедниками, по незнанию их языка, но не оставил без исследования французских и английских витий. Последних читал он во французском переводе, но почти во всех западных писателях, по свидетельству архиепископа Евгения Казанцева, его собеседника, «находил красноречие не сердечное, но более искусственное, чешущее только слух, а не назидающее к христианской лизни. Что если он приобрел какую-либо способность писать, то почерпнул ее из греческих свв. Отцов, особенно из св. Иоанна Златоустого, которого изучал во всю свою жизнь».

Проповедническая деятельность митрополита Платона началась еще в 1757 году, когда он 20-летним юношей, после окончания Московской Славяно-греко-латинской академии, был оставлен при ней преподавателем и катихизатором. С чувством недостаточной своей подготовленности к такому великому делу, как проповедание слова Божия, но вместе и с твердою надеждою на помощь Божию, приступил он к беседам. «Тако Божиему Промыслу благоволилось, — говорил он во вступительной беседе, — чтобы и я, юнейший, на седалище старцев сидел, возвещал имя Господне братии моей и посреде церкви воспевал Его... Я есмь один из тех младенцев, за которых со исповеданием благодарит Ходатай мой ко Отцу Своему: «Исповедаютися, Отче, Господи небесе и земли, яко утаил еси сия от премудрых и разумных и открыл еси та младенцем» (Мф. XI, 25)[305].

В духовной академии был установлен обычай говорить после обедни катихизическое поучение. На это поприще вступил и Петр Левшин (митрополит Платон). Обладая внешними и внутренними качествами витии, он сумел заслужить всеобщее удивление и любовь и даже успел возбудить сочувствие и восторг в Москве, где его называли: то вторым Златоустом, то Московским Апостолом. Некоторые из его слушателей приводили к кафедре своих детей, чтобы они слушали и помнили такого учителя. Многие добивались его знакомства и почитали себе за счастье его посещение, стараясь наперерыв оказать ему свое усердие и уважение.

В катихизических поучениях он раскрывает всю полноту догматического православного учения, поучая верных и предостерегая их от господствующих тогда лжеучений.

Порядок изложения предметов в катихизических поучениях Преосвященного следует порядку членов Символа веры. Но прежде изъяснения Символа, он решает некоторые общие вопросы о Церкви, как религиозном единении людей, излагает учение Церкви о христианских догматах, определяет, что такое катихизис, почему его нужно знать и в заключение рисует картину состояния людей прежде падения и состояние греховное после падения. Говорит он об избавлении рода человеческого от греховного состояния через Христа, о нашем оправдании через веру, о обетовании, данном Богом человекам после оправдания (2 Кор. VI, 16; VII, I). При объяснении Символа веры, проповедник доказывает бытие Божие против тех, которые не признают Бога и говорят, что мир произошел без всякого художника, из первобытной материи — хаоса; о единстве Божием против язычников, многобожников, и еретиков манихеев, признающих два начала (доброе и злое, ); о непостижимости Бога по существу Его и о возможности познать Его свойства, сколько Он Сам открыл о Себе в Своем слове. Подробно говорив; Митрополит о свойствах Божиих и переходит к изложению учения о Святой Троице, отвечая на вопрос: как Бог есть Един и в Трех Лицах?

Изложив православное учение о Боге Едином по существу, но Троичном в лицах, и сделав назидание слушателям, что о Божиих вещах плотским умом рассуждать нельзя, а для этого нужно иметь особое понятие и держаться духовного разума, катихизатор говорит о сотворении Богом мира, опровергая» мнение о вечности мира, ленду прочим тем, что сколько ни есть истории, нет ни одной, которая бы выше семи тысяч лет восходила. Далее излагается учение о Промысле Бонном и Любви Божией к нам, а вместе с тем, опровергается и мнение древних эпикуров и новых натуралистов, что Промысла нет. Так ведет свои объяснения катихизатор до конца Символа, излагая учение Церкви, низлагая противников этого учения и делая назидания слушателям.

В своих поучительных словах митрополит Платон говорил более всего о различных обязанностях человека по отношению к Богу, к Церкви и к ближним. Его наставления касались тех обязанностей, которым должны следовать люди в известных обстоятельствах; его советы, предостерегая добродетель от преткновении и соблазнов, подавали к достижению ее благо-успешные средства. Основу для личного и общественного благополучия он поставляет единственно в вере в Бога и добрых делах, не придавая почти никакого значения всяким изобретениям ума человеческого, не просвещенного светом христианской религии, не верующего в духовный мир и следующего одним законам естества. Действительно, когда неверие в Западной Европе довело натуралистов и атеистов до явного восстания против добродетелей, предписанных словом Божиим; когда во имя равенства, братства и свободы, под предлогом восстановления прав человечества, полились потоки крови человеческой во Франции? когда алтарь Христов был низвергнут, — тогда проповеднику необходимо было, главным образом, раскрывать высоту нравственного учения, вникать в жизнь человеческую и разнообразные ее отношения, согреть неверующее сердце, направить его к добру, которое составляет цель жизни, и таким путем подавить семена лжемудрования. Поэтому митрополит Платон в своих поучениях обличает всех, кто бегает за благами мира сего; ищет чести, богатства, удовольствий и т. п., называя все это непрочным, не могущим доставить спокойствия душе, а полное блаженство поставляет в познании Бога, любви и в добродетели. Одна только добродетель не оставляет любителя своего. Она с ниц плавает в море, путешествует, утешает в темнице и ободряет в напастях. Когда другие волнуются, сверху вниз опровергаются, сокрушаются, добродетельный в тихом своем пристанище спокоен, и в сладких ее недрах опочивает[306].

Воздав хвалу добродетели, митрополит Платон обращается к своим современникам и не находит в них этого неоценимого дара. Главным двигателем в современном ему обществе был эгоизм. Каждый заботился только о своих личных благах, не помышляя о нуждах ближнего. Бесцельное накопление богатств, неправосудие в судах, недобросовестное исполнение обязанностей, пиры и забавы и совершенное хладнокровие к положению несчастных, — вот пороки, которых не касался бы вождь благочестия в редком из своих поучений. «Прошли те златые времена, в которые не было во употреблении сих слов: «мое да твое», но было все общее, да еще и единая душа оживотворяла всех. Иссякла любовь, которая есть союз совершенства[307]. Проповедник не щадит и высокопоставленных лиц. Он обличает их, наравне с другими за их холодное отношение к подчиненным и за дурную жизнь. В слове, говоренном на освящении храма, в присутствии императрицы Екатерины II и придворных, на слова текста: «Господи! кто обитает в жилище Твоем» (Пс. ХIV, 1;, сказав о том, что человек только о чистою совестью может дерзновенно приступать I; Престолу благодати, продолжает: «но когда совесть зазирает нам, когда обиженные нами проливают пред Богом целые источники слез, когда за большее почитаем прибыток и чревоугождение, нежели сохранение правды, то как дерзнем войти в священное место сие и приступить к Трапезе, на которой мирная совершается жертва, и при которой молимся о мире всего мира? Мы говорим к Отцу Небесному: Отче наш, остави долги наша; но обиженные с другой стороны вопиют, чтоб долги наши нам были удержаны, пока мы не оставим своих должником нашим». В том же слове проповедник говорит: «Какой тот будет поклонник, который в увеселениях день и ночь проводит, у которого на языке не слышно любезное имя Господне, но скверные имена забавныя Венеры, гремящего Юпитера, которому благочестивый человек есть суевер, а пустых разговоров ненавидящий — лицемер»[308]. Во многих своих поучениях митрополит Платон борется с этим опасном для общественного благосостояния пороком, указывает его вред и приглашает всех к братскому единству. «Человек один без помощи других, жить не монет. Такое состояние было бы состоянием диких. Наше благополучие состоит в том, чтобы другие споспешествовали нашим недостаткам и нуждам, как и мы им взаимно»[309]. Отсюда является необходимым общество, соединенное единством веры, любви и законом гражданство. Не может быть общество, не утвержденное на основании благопочтения; не может быть гражданин, чтобы не был вместе верным хранителем дражайшаго залога благочестия; не могут общественные дела иметь своей силы и действия, не будучи подкрепляемы тем законом, который обязывает совесть и подвергает во всех делах отдать отчет не человеку только, но и Богу... В союзе общества потребно, чтобы все члены его считали себя обязанными друг другу помогать, чтоб одни к другим были искренни, чтобы ложь не служила покрывалом к закрытию вредных намерений, чтоб хранимы были правила совершенной справедливости, чтоб в случае выбора собственной пользы и общественной, общественная собственной была предпочитаема, и общему благу всякий бы предан был с искренностью и ревностью. Вера предписывает, чтобы человек заботился больше об интересах ближнего, чем своих, при том так, чтобы, в случае нужды, человек готов был полонить жизнь за братию свою. «Сии то суть златые узы, которыми общество всякое связуется; спи то суть божественные жилы, по коим течет священная кровь, хранящая в себе жизнь и благосостояние общества...»[310].

«Отсюда видим, — писал митрополит Платон, — что обязанности гражданина и христианина должны быть тесно соединены между собою. Одно другому служит основанием; и невозможно, чтобы кто-нибудь был добродетельным гражданином, когда сердце его не управляемо благочестием. Страшен для нас будет такой друг, товарищ, сосед, сотрудник, которого совесть страхом Божиим не обуздана. Мы должны быть уверены, что когда нас в чем обманут, или причинят нам вред, будут иметь мстителями не нас только, но и Того, Который испытует сердца и утробы» (Пс. VII, 10)[311]. «Неосновательно и смеха достойно умствование мудрецов века сего, «что как бы ни думать хорошо ли, худо ли, только поступай хорошо, будь хорошим исправным гражданином». Такое мнение разделяет на две части человека и предполагает, что будто он монет что-нибудь по наружности делать, в чем внутреннее чувство не будет принимать никакого участия. Но такое действие не будет человеческое, как не имеющее разумного основания; да и никаким действием почитаться не может, а будет только одна тень действия, ничего не означающая... Не основательно и те думают, которые говорят, что можно делать добро без всякого закона откровенного, а на основании законов естественных, присущих человеческой природе. Но закон естественный не иное что утверждает, как то, что дела наши не могут быть не порочны. [312]История, которая подала случай к празднственному воспоминанию нынешнего дня представляет множество примеров этому. Дерзнули бы когда некоторые изверги быть предателями отечества, если б в сердце их был страх Божий? Были законы гражданские, которые все то воспрещали под смертною казнию; но ни мало это не удержало порочного стремления, когда «не искусиша имети Бога в разуме» (Римл. 1, 28).

Таким образом митрополит Платон, признавая необходимость жизни общественной, вытекающую из нужд, определяющих личное состояние каждого отдельно взятого человека, — основою и сущностью этой жизни признает взаимную, бескорыстную и самоотверженную христианскую любовь. Всякая другая любовь, основанная на естественном влечении человека к человеку, не прочна; «потому, что страсти, воюющие в нас, раздирают человека на две противоположные части, так что принуждены с ап. Павлом говорить: «Не еже бе хощу, сие творю, но еже ненавижу, то соделоваю: еже бо хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе не обретаю» (Римл. VII, 15, 18)[313].

Так искусно направляет Преосвященный Платон свое слово против действ, которые, хотя признавали нужду добрых дел и любили добродетель, как нравственную красоту, но добродетель их основывалась не на требованиях откровенного закона, а только на коренных началах нашего естества. Энциклопедистам и материалистам, отвергавшим вечную жизнь, а потому естественно полагавшим все благо своей жизни в чувственных удовольствиях, не обращая внимания на нужды других, он дает советы сообразно их точки зрения. «Общее добро нужно почитать паче собственного своего. Ибо мы все союзом общества связаны, и на сем основано благополучие наше: почему, когда общую пользу не сохраним, то и свою потеряем». «Когда человек, занимаясь собою, не уважает союза, расстраивает твердость здания, то теряет свою пользу; при расстройстве целого состава, часть не останется целою и человек вредит себе[314].

Вообще митрополит Платон в своих поучениях началам деизма противополагает истину откровенной религии, законам естества — пути Провидения, материалистическому взгляду на мораль, приводимую в движение единственно эгоизмом — строгость христианской морали, основанной на самоотречении.

Чтобы предостеречь верных от увлечения ложными учения-ми и искоренить зло, начавшее проникать почти во все слои русского общества, митрополит Платон прибегает для этой цели к различным средствам. Он поставляет ложь перед истиною, указывает признаки мудрости плотской, мирской и мудрости духовной; увлекательными чертами изображает последнюю» чтобы заставить слушателей полюбить ее и в таком некрасивом виде представляет мудрость плотскую, отвергающую откровение, что в слушателях должно было явиться к ней недоверие. «Плотская мудрость, говорит проповедник, во многих умствованиях неполезных упражняется, и в некоторые входит тонкости, которые настоящую истину только что способны затемнять... Но премудрость духовная делами, а не словами философствует. Она тогда почитает, что решила труднейший вопрос, когда успокоит смущение нашей совести и покажет дорогу из лабиринта страстей, нас выводящую. Плотская мудрость не имеет твердого основания, и на подобие трости колеблется; но духовная премудрость, закрепленная свидетельством совести тверда, несомнительна. Плотская мудрость высокомерна, надменна и презрительна, духовная же мудрость кротка и человеколюбива. Плотская мудрость малодушна и лицемерна, но такое ли действие премудрость духовная имела в своих христианах? лицемерили ли они, когда приводимы были пред тираном? Показав различие между мудростью плотскою и духовною, проповедник говорит: «отсюда мы можем заключить, слушатели, сколь одна премудрость человеку полезна, а другая суетна и вредна, ибо какая польза человеку, ежели он будет только прилежный, испытатель натуры, искуснейший наблюдатель течений небесных, и высоковитийствующий словесник, но со всем тем не почерпнет живой воды богопознания из источников Израилевых, и не будет знать тех тайн, которые показывают путь к вечному счастью? Сколь мы блаженны, что нам, верующим во Иисуса Христа, сия божественная мудрость всегда в Евангелии благовествуется, и оную дражайший наш Учитель нам дать обещает. «Аз бо дам вам уста и премудрость, ей же не возмогут противитися или отвещати вси противляющиися вам» (Лк. XXI, 15)[315]. Указав различие истинной мудрости и ложной, митрополит Платон в других словах[316] советует слушателям удаляться от иноплеменников, «яко вредных и мерзких членов общества, не слушать их разговоров, соблазна исполненных, не читать сочинений».

Он убеждает родителей заботиться о воспитании своих детей также с ранних лет и вселять в них через воспитание добрые нравы. Он обличает их за то, что они не миеют радения о детях своих, подобного радению Иоакима и Анны: поручают своих детей людям неизвестным, пришельцам, никаких в себе следов честности не имеющим; и чему они обучают? Говорить иностранными языками, плясать, как обращать меч, чтоб в случае страстного жара мог его употребить на пронзение другого. А обучение закону где? А выразумение настоящего человеческого благополучия и несчастия где? Сие предоставляется судьбе. А в домах родительских что увидят дети, что услышат? Увидят роскошь беспредельную, праздность всегдашнюю, ревнование, как одному другого превзойти в мотовстве. А где дети нас видят, где находят? На зрелищах, на конских ристалищах, или охотах, в сборищах нечестием прикрытых и подозрительных». Подобную же заботу о воспитании детей митрополит Платон внушает в «Слове в Неделю четвертую великого поста»[317]. Здесь он советует начинать воспитание младенца, когда он еще в колыбели. Надо стараться ничего пред ним не делать и не говорить, чтоб могло дать худое впечатление его мысли. Надо их предостерегать потом от содружества с дурными. Находить благоразумных и честных учителей, которые могли бы детям открыть истинное просвещение и добрым примером его утвердить. Здесь же он решает вопрос, в чем состоит истинное просвещение? Узнать Бога и себя, знать, что есть общество и связь его, в чем состоит истинная слава, что есть честность и как ее к себе привить. Так заботливо проводил Платон между своими современниками мысль о необходимости воспитания, и при этом он везде определял, в чем состоит существенная сила воспитания, какой должен быть характер ее.

 «Воспитание есть приготовление к добродетели, говорит Платон в слове о воспитании при заложении Императорской академии художеств (1765 г., июля 7 дня)[318] и потому не состоит оно в нежностях телесных, в увеселениях чувственных, В обучениях, которые только своей наружностью поражают, а больше ничего. А состоит оно в том, чтобы познать Создателя своего, познать себя и конец своего существования, На этом незыблемом утвердясь основании, душу свою так приготовить, чтоб полюбить благочестие, снискать к высшим почтение, к низшим снисхождение, к равным усердие, к родителям, к приятелям искренность и ко всем любовь. В должности быть прилежну, в домостроительстве тщательну, к бедности других жалостиву, в счастии не возноситься, в несчастии не унывать, к общей пользе быть ревностным, во всяких обхождениях искренним, ласковым, снисходительным. В этом состоит существенная воспитания сила».

В том же слове митрополит Платон указывает и способы, какими можно достигнуть такого идеала воспитания. «Первый и наилучший, по его мнению, способ воспитания есть добрый пример. Он всегда действителен для всех; а в особенности для младенческого возраста. Младенцы управляются почти одними чувствами; и если, что видят, что слышат, тем поражаются, то крепко запечатлевают в памяти. Эти укрепленные в младенчестве добрые или худые впечатления во все будущее время будут им служить основанием во всяких делах. Поэтому, если не хочешь, чтоб младенец развращен был, не делай пред ним того, чего в нем не хочешь видеть; но будь пред ним зерцалом, в котором бы он усмотреть мог, чему он подражать должен. Это, можно сказать, немая наука действительнее той многоглаголивой, которая на словах представляет много, а на деле ничего. Что пользы. рассуждать о течении небесных кругов, а сердце иметь привязано к земным страстям?»

Вообще митрополит Платон хотел, чтобы благочестие проникало во всю частную и общественную жизнь русского народа.

Относительно внешней формы проповедей митрополита Платона нужно сказать, что в первую пору своей проповеднической деятельности (1757—1763 гг. ), он составлял свои проповеди по всем правилам старинной гомилетики, а в словах, написанных после 1763 года (т. т. III—ХХ), он избегает схоластических приемов и выступает уже в качестве самостоятельного и независимого церковного учителя (т. т. III—ХХ). Объем его поучений невелик — от 5 до 10 печатных страниц среднего размера. Что касается языка Платоновых проповедей, то катихизические его поучения по языку не свободны славянизмов, а последующие его проповеди написаны были разговорным тогдашним языком и заключают иногда в себе соединение многих, ходивших в то время, иностранных терминов. Вообще же проповеди митрополита Платона читаются с особой легкостью и в настоящее время: так язык его проповедей прост и легок. В построении проповедей митрополит Платон часто прибегает к сравнениям, так как сравнения всего сильнее привлекают внимание слушателей к известной мысли. Иногда он придает своему слову драматическую форму, которая, конечно, производила чрезвычайно сильное впечатление в живой и проникновенной речи Платона

О влиянии проповеди митрополита Платона на его современников можно судить уже по тому сочувствию какое оказывали его торжественным речам государи и придворные. Но есть факты, которые говорят, что не одни торжественные речи производили удивление в слушателях, а все его слова без исключения. И не одно только удивление, но умиление и слезы. Однажды императрица Екатерина, внимая поучению законоучителя в день рождения и причащения Св. Тайн великого князя, растрогались до слез и сказала: «Отец Платон делает из нас все, что хочет; хочет он, чтобы мы плакали — мы плачем». А в другой раз митрополит Платон, говоря проповедь в придворной церкви о милосердии, сильно вооружался против тех, которые, расточая имение свое на вещи суетные, оставляют бедных без всякой помощи: тогда императрица Екатерина II оказала окружающим ее: «Отец Платон сердит сегодня был: однакоже очень хорошо сказывал. Удивительный дар слова имеет!» При этом один из вельмож заметил Екатерине, что «проповедник при дворе всегда покажется сердитым, когда будет говорить прямо, истину»[319].

Одержанные над турецким флотом блестящие победы России представили Платону случай отличиться талантом красноречия и заслужить новое благоволение императрицы, удивление двора и народа. Платон произнес с кафедры слово в вечную память Петра I. Исчислив труды и победы преобразователя России, Платон вдруг неожиданно сходит с кафедры, приближается к гробнице Петра и, коснувшись ее покрова, как бы вдохновенный восклицает: «Восстань теперь, великий монарх, отечества нашего отец! восстань и воззри на любезное изобретение твое: оно не истлело от времени и слава его не помрачится. Восстань и насладись плодами трудов твоих! Флот, тобою устроенный, уже не на море Черном, не на океане Северном, но где?.. он на море Средиземном, в странах восточных, в Архипелаге, близ стен Константинопольских, в тех, то есть, местах, куда ты нередко свое око обращал и гордую намеревал смирить Порту. О, как бы твое, Великий Петр, сердце возрадовалось, если бы... Но слыши! мы тебе, как живому, вещаем, слыши! Флот твой в Архипелаге, близ берегов Азийских, Оттоманский флот до конца истребил! Российские высокопарные орлы, торжествуя, именем твоим весь Восток наполняют и стремятся предстать пред стены Византийские!»[320].

Столь внезапный переход речи, столь смелое и необыкновенное ораторское движение поразили слушателей изумлением и даже невольным страхом. Стоявший близ гробницы правнук Петра I и наследник дочери его Елизаветы, Павел, испугался, как он сам сказал после Платону, что «Прадедушка встанет». Посреди восторга и удивления слушателей, среди торжества витии, заметили на некоторых лицах улыбку, впрочем утаиваемую; спрашивали: чему и как можно здесь улыбаться, когда почти у всех на глазах видны были слезы и, когда всех сердца приведены в сотрясение. Известный своею добродушной остротой граф К. Г, Разумовский, услышав воззвание Платона к Петру I, тихонько сказал окружающим его: «Чего вин его кличе? як встане: то всим нам достанетца». В одно и то же время воззвание духовного витии удивило одних, а чистосердечное замечание вельможи рассмешило других. Государыня восхищена была словом и ораторским движением Платона. Слово Платоново, во французском переводе она отправила Вольтеру, который, прочитав его, отвечал государыне: «Сия речь, обращенная к основателю Петербурга и ваших флотов, есть, по моему мнению, знаменитейший в свете памятник, я думаю, что никогда и ни один оратор не имел столь счастливого предмета для своего слова, не исключая и греческого Платона»[321].

Впечатление от речей Платона так передает один из слушателей. «Бывало, как взойдет он на амвон, собою такой лепообразный, среброволосый, с лицом, сияющим добротою, кротостью, мудростью и умилением, как окинет всех умным и проницательным взглядом, тут из глаз его так струею и побежит какая-то обаятельная, притягивающая и располагающая к нему сила. Вот и заговорит он, святитель наш, — сначала тихо, но слышно было ясно каждое его слово; так уж умел он говорить. Тогда всеми слушателями овладевало какое-то неизъяснимое благоговейное состояние, и мы с трепетом ловили каждое его слово. Наконец, святитель начнет мало-помалу возвышать свой голос и он у него был звучный, полный, серебряный), и заговорит так сладко, так убедительно, с такой силой, с таким воодушевлением, что глаза его вдруг заблестят священным огнем, лицо горит неземным восторгом, слова кипят и вылетают пламенным языком, из уст его речь, как поток лавы, льется с необыкновенной силой и в это время он весь пылает вдохновением пророка. Тут кажется всю жизнь бы его слушал...»[322].

Современник митрополита Платона — А. Сумароков так о нем отзывается: «Платон есть последователь Златоуста, его имеет даровании, его свойства и вкус. Сей Российский Бурдалу исполнен силы, пламени и быстроты; преемник Феофанов приводит в восхищение слушателей, а читателей еще больше; Платон подобен реке быстротекущей и все, что ей не встретится, влекущей с собою»[323].

Являясь сам ревностным проповедником, митрополит Платон побуждал к тому же и других. Еще в бытность свою катихизатором в академии, он в 29-й беседе раскрыл студентам свой взгляд на способ и цель, к которым должны стремиться проповедники при составлении своих проповедей. Проповедники должны приноравливаться в своих проповедях и поучениях к поду, возрасту, общественному и частному положению, к душевному состоянию своих слушателей. «Церковь, — говорил митрополит Платон, — есть превеликий дом, в котором живущие люди различны нравами, умом, состоянием и склонностями. Служитель церковный обязуется править всякого из них, да по склонностям его всякому подавать пищу, да и по вкусу его... Инако (иначе) надобно поступать с женою, инако с мужем, инако с богатым, инако с убогим, инако с младым, инако со старым; иного средства требует ученый, иного неученый, иного нахальный, иного боязливый; иное врачество приносить начальнику, иное подчиненному, иное безженному; иные учением исправляются, иные примером; иных надобно поощрять, других поддержать; иные ласканием приводятся, другие страхом удобряются, иным пользует обличение... Кратко: Христос поставляет сию мудрость в том, чтоб давать домашним во время свое, знать, когда дать, и кому, и сколько, и в какую пользу. Пища сия есть учительство священническое»[324].

В поучительных же его словах находится еще больше просьб и увещаний, а вместе с тем и наставлений, касающихся проповеднического служения духовных пастырей. Эти наставления до настоящего времени не потеряли своей ценности и значения,

В предисловии ко второму тому сочинений Преосвященный Платон писал: «Долг служителей Иисуса Христа столь есть необходим, что они и тогда обязаны небесную истину проповедовать неослабно и с дерзновением, когда бы она была пренебрегаема, осмеиваема, когда бы была и гонима».

В проповедях митрополита Платона заключается немало подробных наставлений относительно церковного учительства. По мысли Платона, от церковного учителя требуется прежде всего теоретическая подготовка. «Кто к великому проповеди служению себя приуготовляет, — говорил он в одном слове, — тот обучается в юности своей словесным наукам л правилам красноречия. Сие есть полезное и нужное дело. Ибо, чем кто просвещеннее имеет о вещах понятие, тем слово его будет полнее и основательнее. А притом потребно заимствовать правила со слога красноречивого от тел, которые особливым талантом слова были одарены, и далее, сами в том через долгое время со славою упражняются»[325]. «Кто другого уверить желает, — говорил митрополит Платон в другом слове, — во-первых, нужно, чтоб он о предлагаемой истине явственное имел понятие. Должен знать не токмо ее основание, ее существо, все ее части, но заблаговременно высмотреть и все сумнения, которые бы против ее спорливая склонность выдумать могла, и на оные приготовить твердые решения, предусмотреть все могущие случиться препятствия, и ко отвращению оных благоразумные изобрести способы. При таковом расположении, с какой бы стороны — страсть ли, упрямство ли, невежество ли, ни сретились — везде найдут для себя готовое изъяснение, решение, убеждение или посрамление. А мысль, изъяснением просвещенная, решением удовольственная, убеждением приведенная в молчание, стыдом ослабленная, должна увериться или должна быть к уверению. Но если уверяющий сам о предлагаемой истине не имеет понятия, разве темное и смутное, таковой счастливо оную изъяснить не может и его объяснение будет непонятное и, запутанное и предлагаемая истина окажется неубедительной. К таким будут приложимы следующие апостольские слова: «Хотят быти законоучители, ни разумеюще, ни яже глаголют, не о них же утверждают» (I Тим. 1, 7)[326].

Но одних теоретических познаний недостаточно, необходима еще добран нравственная жизнь проповедника, Еще в Твери и впоследствии в Москве митрополит Платон рекомендовал пастырям быть по жизни своей добрым примером пасомым. «Мы многие примеры видели и видим, — говорил он, — что простым и нехитросложным словом иные более действия в сердцах человеческих произвели, нежели другие витийственным и сложенным по всем правилам красноречия». Причину этого Платон видит в нравственном состоянии проповедника: «Дух Святый, — говорил он, — в душу злотворную не входит. При даре слова и при знании всех правил красноречия, зело и необходимо потребна добрая совесть, честность нравов и сердца благочестия и страха Божия исполненное. Сии-то великие свойства дают всю силу и действие слову, поелику в таковой учителя душе присутствует и Сам Дух Святый со всеми Своими дарами»[327]. В этом же слове он продолжает: «Саше школьные правила научают, что ежели проповедник желает привести других в движение, наперед сам то движение в себе должен почувствовать. Без сего слово будет недействительно, и до глубины сердца слушателева не достигнет, да не надеются высокомерные словесники на один изобильный ток слов, когда притом добродетели в сердце своем не стяжали. Мудрость в одних словах, а не в делах состоящая, давно осуждена истиною Божиею» (1 Кор. 1, 19—20; Лк. X, 21). Итак «дабы слово учителя духовного было действенно, надобно, чтоб оно утверждалось на честности, совести и непорочности нравов»[328].

«Едва ли быть может больший соблазн и препона делу Божию, — говорил митрополит Платон в другом слове, — если предлагаемому учению ни жизнь, ни дела не соответствуют. Хладеет слово благочестия во устах того, чье сердце не возжено небесным любви Божией огнем; да и притом дается случай другому думать, что и сам предлагающий истину едва ли прямо уверен о ней, когда он иное на словах, иное на деле показывает»[329].

Дальнейшие наставления митрополита Платона касаются: 1) предмета и источника проповедей; 2) постоянного проповедания слова; Божия и 3) дерзновенного проповедания. «Есть, — говорит он, — древнее рассуждение просвещенных людей, что не должно ни делать, ни говорить того, в чем ты сам сумниться мог»[330]. Поэтому проповеднику нужен «великий разума подвиг, чтобы знать каждого и тем его вести путем, который ему пристоен и вместителен»[331].

Имея в виду, что не все слушатели по ограниченному умственному развитию могут быть способны к пониманию высоких истин, митрополит Платон настаивает действовать на сердца слушателей. «Обыкновенно проповедники слова Божия, — говорил он, — из чтенного Евангелия выводят пристойное нравоучение, дабы не столько возвысить понятие разума слушателева, сколько исправить его сердце, ибо сердце исправленное и очищенное удобно есть возвысить и в понятие разума... Прежде полагает чистоту сердца, а потом зрения, то есть — познание Бога. Однако со всем тем надобно не забывать учителю церковному, чтоб иногда просвещать и мысль и поправлять погрешительное понятие разума человеческого»[332].

Считая Священное Писание главным источником проповеди, митрополит Платон советует проповедникам останавливаться, главным образом, на истинах нравственных, близких человеческому сердцу, но не исключает при необходимости объяснения я возвышенных догматических истин.

Митрополит Платон настаивает также на неослабном, постоянном проповедавши слова Божия. Разделяя всех христиан по евангельской притче на три группы, он говорит, что для тех душ, у которых семя слова Божия падает на камень «потребно благоразумному исправителю долготерпение»[333]. Но некоторые пастыри — по причине или своего пылкого темперамента, или по некоторой гордости ума, желают, чтобы после некоторых увещательных слов и доказательств исправляемому тотчас последовал успех. Но если скоро не видят плода, то, считая свое дело оконченным, бросают дело исправления, ссылаясь на то, что заблуждающийся ожесточен и исправиться не может[334]. Митрополит Платон считает такие действия противными благоразумию и любви к ближнему и, указывая на пример долготерпения Господа к грешникам, призывает пастырей подражать своему Пастыреначальнику и, надеясь на помощь Его, приложить все способы к исправлению заблуждающегося до его последнего дыхания[335]. «Доколь в человеке есть дыхание, не можем и не должны о исправлении и спасении его отчаиваться»[336], — говорит митрополит Платон.

Еще нужнее и полезнее непрестанные поучения и наставления для тех, которые, приемля слово с радостью, богатством и заботами житейскими, не дают возможности произрастить ему добродетель. При частом, постоянном наставлении и при содействии благодати Божией есть надежда, хотя и медленно, утвердить в таковых семя слова Божия.

Непрестанное проповедание слова Божия нужно и тем, у кого оно приносит стократный плод. Оно нужно для того, чтобы человек не воздремал, а диавол не воспользовался этой дремотой для всеяния плевел в пшеницу, чтобы посеянное и принявшееся семя укоренилось и осталось навсегда надлежащим[337].

Настаивая на постоянном проповедании слова Божия, митрополит Платон прибавляет, что для исправления необходимо подыскивать и удобный случай времени. На примере ап. Филиппа митрополит Платон советует приступать к людям с проповедью о списании не в то время, когда они находятся в развлечениях и когда добродетель им может показаться скучной, трудной и отвратительной, а тогда, когда увеселения сменялся горестью и они почувствует печальные следствия этих увеселений[338].

Считая долгом истинного пастыря быть дерзновенным в проповедание слова Божия, Преосвященный митрополит Платон, однако, советует быть осторожным в выборе средств к убеждению в истине и избегать излишней горячности. «Не от чего иного, как видно из истории, — говорил он в одном слове, — по причине догматов веры были жестокие споры, брани, гонения, а иногда и смерти; не от чего иного, как что противу страсти, подобную же выставляли страсть. Нет в сем случае сильнее оружия как смирение, которое не в том состоит, чтобы молчать против дерзновенных уст... Но что не надобно в сем случае вмешивать страсть гордости и высокомерности, чтобы стараться единственно показать, сколько мы соперника своего превосходим разумом. Никак. — Из сего тотчас родится одно бесконечное словопрение. Потребны при сем тихость и кротость. Надобно уверить всех, что мы не надеемся на себя, но на оружие истины Божия, что мы не ищем славы своея, но славы Божией и покоя церковного»[339].

«При важных рассуждениях всемерно надлежит убегать излишнего жара», — говорил митрополит Платон. — «Служителю Божию не подобает сваритися, но кротку быти», так как в рассуждениях излишний жар затмевает разум. «Где тихость и спокойствие, — продолжает он, — тут и мысли яснее, и слово порядочнее, и доказательства убедительнее, а потому в таком тихом источнике скоро и ясно истина лицо свое откроет»[340].

В деле убеждения не следует надеяться и на витийство слова, так как «оно полезно, когда истину всеми признаваемую в краснейшем и лестнейшем представить виде, но где надобно оную, ложью побораемую, защитить и доказать, там оно не только есть излишне, но и вредно»[341]. Витийство излишне, так как правда сама по себе прекрасна, а вредно потому, что наводит на подозрение, что защитник истины побеждаем сыть может не тем, что истина на его стороне, но что он «преимуществует только тоном своих слов и чародейством красноречия»[342].

Истина, подобно величественной жене, заставляет себя любить и почитать не требуя прикрас. Само Евангелие посрамило ложь простотой слова, а апостолы этой же простотой уверили весь мир и вывели его из заблуждения (I Кор. II, I, 4—5)[343]. Итак, «в духовных прениях хитрости не могут иметь места, т. е. чтобы уловить соперника в слове, хитросплетенным доводом его запутать и тонкость привести в недоумение[344].

Считая излишними и вредными всякие ухищрения в проповеди, митрополит Платон, не был противником прямых обличений.

Указывая на пример Иоанна Златоуста, он говорила «Когда поучение есть обличительно, еще ничего нет в том предосудительного. Ибо обличение состоит в живом и твердом изъяснении человеческой развратности и заблуждения и в увещании, дабы то оставив, обратились на путь истины»[345].

Врач для сохранения жизни больного использует и горькие лекарства, и едкие пластыри, и другие мучительные средства. Учитель, особенно же пастырь Церкви, есть тот же врач, но только духовный». Врачевать болезни не телесные, — говорит митрополит Платон, — ни душевные, есть его не-отрицаемый долг. Поэтому по свойству душевной болезни растворяет он свое слово иногда тихостью и кротостью, иногда же строгостью и обличением»[346]. Духовный врач, без сомнения, жизнь думе возвращает, если только она хочет пользоваться его врачеванием[347].

Применять то иди другое врачество зависит от благоразумия проповедника. «Благоразумие требует, — говорит митрополит Платон, — чтобы не со всяким человеком поступать одинаковым образом. Один исправляется строгостью, другой снисхождением; один простым увещанием, другой — основательным доказательством? один открытым обличением, другой — сторонним и тихим прикосновением; один страхом, другой -надеждой; один пользой, другой — честью и славой. Так и врачи телесные поступают»[348].

В связи с этим проповедник, прежде чем приступить к исправлению другого, должен учесть наперед все обстоятельства его душевного расстройства и, узнав, тогда только приступать к врачеванию, с ожиданием хорошего успеха.

Митрополит Платон настаивает, чтобы в дело церковного учительства не вмешивались какие-либо посторонние, несогласные с духом слова Божия цели[349]. Отсутствие посторонних целей и личный пример проповедника оставят несомненный успех в деле церковного учительства[350].

Сам митрополит Платон, издавая свои проповеднические труды, имел целью дать образец живой русской проповеди в назидание современных ему и будущим пастырям Церкви. «Всякий из читающих, — говорит он в предисловии, — видеть может содержание моих писаний, но не всякий намерение мое, которое открыть почитаю я за нужное, не только для того, чтобы извинять мои недостатки, если бы какие против правил витий-ственного слова были примечены, но и с тем, при том, не послужит ли сие намерение моего открытия и для других в проповедании слова Божия труждающихся некоторым примером». «Признаюсь, — продолжает он, — что о витийственном и испещренном слове я никогда много не заботился. Такой, словами играющий и надменный слог может быть для светских сочинений когда-либо пристроен и нужен, но на священном месте, где устами проповедника беседует Вечная Истина, почитал я оный излишним. Притом церковный проповедник должен беседовать к людям различного состояния и понятия, а потому необходимость требует, чтобы духовная беседа должна была всякому удобопонятна. Удалял я, сколько возможно было, подозрение в том, что будто проповедник более ищет хвалы слушателей за свое красноречие, нежели ревнует о насаждении добродетели и страха Божия в сердцах слушателевых»[351].

По словам митрополита Платина, он все свое внимание и старание обращал на то, чтобы в его слове не было ничего невразумительного, сомнительного, но чтобы доказательства на каждое положение были убедительные и неоспоримые. Слово, в таком духе написанное и произнесенное, всегда действовало на сердце слушателя и служило пользе его более слова, надмеваемого одной пестротой разновидных предложение и производящее только громкий шум слов, не имеющих ни силы, ни духа.

В проповедании слова Божия митрополит Платон трудился в течение всей своей жизни. И только в 1807 году, уже семидесятилетним старцем, он, отслужив в Чудовой монастыре литугию, обратился к своей пастве с последней своей проповедью. В этом прощальном слове, как бы извиняясь, Московский Владыка объяснил, что по причине ослабевшего здоровья уже не в силах продолжать благословенный труд церковного проповедничества. И вот теперь, заканчивая жизненный путь, он призывает своих пасомых воздать благодарение Богу за то, что Господь помог ему «сей спасительный проповедания Божия слова подвиг продолжать через целые пятьдесят лет»[352].

Поучения митрополита Платона являются драгоценным вкладом в сокровищницу церковного проповедничества. Великий святитель не стремился к славе, не искал «хвалы слушателей», а с исключительной ревностью и неутомимостью, с сознанием своего долга служителя Христова старался принести пользу ближнему и наставить его на спасительный путь для получения неземного счастья. Говорит ли он о высоких догматах христианской веры или излагает правила христианской нравственности, — он всегда имеет в виду религиозно-нравственные потребности слушателей. «Хотя одного упользовать»[353], — вот главная цель каждого поучения Святителя.

Проповеди митрополита Платона, как знаменитейшего церковного витии ХVIII—ХIХ веков считались всеми его современниками образцовыми, с охотой слушались и читались. И для пастырей нашего века они но теряют своего значения и интереса, как образец живой православной русской проповеди.

 

ГЛАВА VI.

ЗАБОТЫ МИТРОПОЛИТА ПЛАТОНА О ДУХОВНОМ ПРОСВЕЩЕНИИ

В

ысокопреосвященнейший митрополит Платон стяжал себе славу как замечательнейшего администратора и талантливого проповедника и как выдающегося хозяина; но в этом отношении славу с ним разделяют и другие знаменитые архипастыри Русской Церкви. Однако, в нашей отечественной истории не найдется равных митрополиту Платону по деятельности, направленной к устройству духовного школьного образования на началах церковно-национальных. Никто из наших иерархов ни раньше, ни после Платона, не стоял к духовным школам так близко, как он. Любил просвещение, духовные школы и школьников Иов Новгородский (+ 1716), св. Димитрий Ростовский (+ 1709), Феофан Прокопович (+ 1736). Любил свои школы, по-отечески относился к начальствующим, учащим и учащимся митрополит Новгородский Гавриил Петров. Необыкновенно любящим отцом является для духовно-учебных заведений, впоследствии митрополит Петербургский Антоний (Вадковский). Но все это далеко не та близость и не та любовь, которую пропилил к своим школам и воспитанникам митрополит Платон. Это был великий педагог-христианин, совмещавший в своей душе все качества, необходимые для созидания правильного школьного образования: широкий просвещенный ум и широту сферы его понятии, педагогическую и житейскую опытность и в особенности, что более всего нужно для педагога, сердечное чувство, чувство детское. Кроме личного расположения к духовно-учебным заведениям, Платон в своих непрестанных заботах о них руководствовался и сознанием той огромной роли, какую могло играть русское образованное духовенство не только среди простого народа, но и в образованном обществе. Он сан обязан был успехом и своему образованию, так как видел, что его слово, как человека, не уступающего в познаниях представителям тогдашнего светского круга, всеми ценилось и принималось с уважением. Своим проникновенным и умным словом он не мало людей удержал в недрах Святой Христовой Церкви. Поэтому-то митрополит Платон старался, насколько было возможно, увеличивать и улучшать духовно-учебные заведения. «Вспомним, как он всюду насаждал и удобрял духовные вертограды, да цветут красная их, и да текут ароматы их», — говорил при отпевании митрополита Платона его питомец, префект Троицкой семинарии Неофит.

Основание и благоустроенно вертоградов духовного образования представляет выдающуюся, типичную черту в обширной и разносторонней деятельности славного иерарха Русской Церкви и знаменитого представителя духовной образованности в России в XVIII веке.

Первою заботою Митрополита была Троицкая семинария, куда он был назначен ректором. Сразу Платон не мог приложить столько усилии к ее улучшению, сколько бы ему хотелось, так как главным начальником семинарии был не ректор, а архимандрит Лавры и от Лавры семинария получала деньги на свое содержание. Поэтому ректор не мог действовать в семинарии самостоятельно, во всем будучи зависим от архимандрита Лавры. Но и при таких условиях Платон все же поднял учебную часть и улучшил семинарские помещения. Он в 1764 году, имея уме близость ко двору, сумел отстоять семинарию, которой угрожало закрытие вследствие того, что Лавра уже не могла содержать ее на собственный счет (монастырские имения в это время были отобраны в казну). Он выхлопотал на содержание семинарии от правительства достаточную сумму. И, вообще, уже находясь в Петербурге, старался всегда поддерживать связь с семинарией; а когда стал архимандритом Лавры, то входить во все семинарские дела.

Сделавшись Тверским архиепископом, митрополит Платон сразу же старается принимать меры для улучшения состава священнослужителей и поднятия их умственного и нравственного уровня. Он прежде всего обратил свое внимание на рассадник духовного просвещения — Тверскую семинарию. Он такие не оставил своего попечения, как настоятель Лавры, и о Троицкой семинарии, входя во все подробности ее быта.

Стремясь к подготовлению лучших кандидатов священства, Платон увеличил число существовавших в Тверской епархии духовно-учебных заведений. Он открыл духовные училища в Торжке и Осташкове (Кашине). Для материального обеспечения своих школ Платон воспользовался средствами тверских монастырей[354], сборами с духовенства[355], доброхотными пожертвованиями[356], платою за право обучения с иносословных[357]. Наконец, он исходатайствовал прибавку к ежегодному содержанию[358] и крупную по тому времени единовременную сумму на постройку нового семинарского здания[359].

Чтобы подготовить достойных кандидатов на священнослужительские места, Платон старался облегчать и получение образования тем, которые за недостатком средств не могли его продолжать. С этой целью он нередко зачислял священнослужительские места за семинаристами еще до окончания ими полного школьного курса. По поводу вышеупомянутого затребования Синодальной конторы об обучающихся в Тверской семинарии, Преосвященный Платон писал, «что из оных семинаристов большее число уже к церквам на священнические и диаконские места назначены»[360]. Это зачисление соединялось обыкновенно с получением известной доли доходов от зачисленной должности[361]. Только Платон наблюдал, чтобы от такого зачисления не могло «воспоследствовать каковой в церковных требах остановки»[362].

Даже отрешенным от места священникам Платон разрешал пользоваться «некоторою частью из доходов и из земли или из руги для обучающихся в школе детей «впредь до нового определения их на должность»[363].

Затем преосвященный Платон внес больше жизненности в административный строй школ своей епархии[364], школьное начальство он старался уверить, что не оставит их своим благопопечением[365], чтоб впредь большее число учеников было»[366]. Для усовершенствования же в науках стад отправлять лучших тверских семинаристов в Троицкую семинарию, где обучение стояло на высшей ступени по сравнению с Тверской семинарией[367].

Таким способом через несколько выпусков в Тверской и Лаврской семинариях, у преосвященного Платона образовался класс помощников и работников и более многочисленный и более просвещенный, чем у его предшественников, что и дало ему возможность в скором времени улучшить состав Тверского духовенства.

Но вполне развернулась забота Платона о духовном образовании, когда он стал Московским архиепископом и митрополитом.

Сделавшись Московским архипастырем, Платон приступил к осуществлению своих просветительных планов в более широких размерах. Тотчас по приезде в Москву, Платон принялся с энергией за дело научения народа важнейшим истинам веры и нравственности. Лучшим, конечно, средством для достижения указанной задачи являются школы. До второй половины XVIII века школьное дело в России стояло невысоко. В царствование же Екатерины II стали заботиться об учреждении народных школ[368]. Сама императрица придавала большое значение влиянию архиепископа Платона на народное образование в Москве, и сама в письмах просила его оказывать содействие ей в задуманном благом деле[369]. Платон, действительно принял самое живое участие в заботах правительства о народном образовании. Он следил за правильностью преподавания в московских пансионах, преследуя между прочим, ту цель, «чтобы народные училища служили к искоренению суеверия, развращения и соблазна»[370].

В этих видах он осматривал находящиеся в Москве училища, назначал туда хороших законоучителей, и, если нужно было переводил из одного училища в другое, и следил за преподаванием Закона Божия то сам непосредственно, то через особых лиц. Подобное же влияние митрополит Платон имел и на училища, вновь заводимые в Москве частными лицами. Обыкновенно самые просьбы об открытии таких училищ или пансионов рассматривались при деятельном участии депутатов с духовной стороны, назначавшихся митрополитом, Затем митрополиту принадлежало право утверждения законоучителей для этих училищ, избиравшихся из московских священников[371]. Что не касается новооткрываемых народных училищ, то в них желательное для митрополита направление обучения могло поддерживаться еще легче, потому что преподавание в них по большей части поручалось духовным лицам, например, в Богородске, Подоле, Никитске, Закону Божию учили священники, а чтение, письму и арифметике диаконы и церковники. Платон, назначая через Консисторию лиц способных для этой цели, поощрял их к деятельности наградами[372].

Конечно школ было слишком мало, чтобы удовлетворить запросам общества, они только что открывались[373]. Ввиду этого митрополит Платон требовал, чтобы прихожане сами «обучали детей своих знать молитву Господню: «Отче наш», «Символ веры», Десять Божиих заповедей[374]. Так как и среди взрослых прихожан весьма многие могли оказаться несведущими даже «в начатках» Закона Божия, то митрополит Платон побуждал приходских священников старательно уяснять своим пасомым при всяком случае наиболее существенные христианские истины и на исповеди следить за знанием их[375].

Наилучшее средство для обучения взрослых прихожан составляла проповедь. В Москве, при Славяно-греко-латинской академии издавна утвердился обычай толкования катихизиса. Подобные же толкования велись в Успенском соборе и в университетской церкви для студентов[376]. Указанных мест, однако, было недостаточно для обширной древне-русской столицы. Платон имел возможность убедиться в этом еще во дни юности, когда проходил должность академического катихизатора. Слушателей его поучений скоплялось так много, что по замечанию самого Платона, «теснота и духота была чрезмерная, хотя палата была не мала»[377].

Очевидно, следовало придать более широкие размеры катихизации. И вот Платон, «чтобы просвещение Закона Божия сколько возможно более распространялось в народе», вскоре по вступлении на Московскую кафедру, учредил толкование катихизиса в семи церквах? помимо так мест, где оно существовало ранее[378]. Консистории вменялось в обязанность за месяц до начала каждого следующего года представлять митрополиту список будущих катихизаторов. В назначении наблюдалась очередь; говорившие один год освобождались в следующем году[379]. Обыкновенно, священники веди катихизические беседы в своих церквах, хотя иногда преосвященный Платон находил нужным изменять установленный им самим порядок, вероятно, когда приходская церковь поместительностью и местоположением не соответствовала задачам катихизации[380]. Толкования катихизиса производилось перед обедней. Частью для извещения прихожан о начале катихизических бесед, а частью и для привлечения большего количества слушателей Митрополит распорядился предварять беседы некоторою внешнею торжественностью, «особенным недолговременным, яко напр., ударением 50 раз в большой колокол благовестом[381]. Толкования катихизиса велись каждое воскресенье «непременно»[382]. Впоследствии, когда запрос на катихизические беседы увеличился, митрополит Платон по просьбе прихожан присоединил и семи пунктам еще несколько[383].

Помимо катихизических поучений, митрополит Платон оставил по-прежнему очередные проповеди, к произнесению которых назначал немногих, лучших священников[384]. Вместе с этим, так сказать, официальным проповедничеством ученые священники и диаконы призывались к сказыванию поучений в своих церквах. Сам Ревностный по церковному учительству, Платон к тому же побуждал и сотрудников своих в деле пасения стада Христова. Общее правило его для священнослужителей было, чтобы они поучали народ, как можно чаще («почасту»). При этом от ученых священников и диаконов он требовал проповедей собственного сочинения[385]. Митрополит определил и число таких поучений в течение года для каждого священника и диакона, сообразно с его летами и со степенью образования[386]. Неученые же обязаны были читать пред народом печатные поучения из изданного Святейшим Синодом гомилетического сборника[387]. В особенности митрополит требовал поучать народ во дни св. Четыредесятницы, надеясь, между прочим, прилежным наставлением побудить приступать к Св. Тайнам и тех, которые у исповеди бывают, а от Св. Причастия уклоняются «имея некоторую к раскольническому заблуждению наклонность». С этою целью Митрополитом были разосланы по всем церквам и монастырям поучения об исповеди и причастии собственного сочинения, и священники подпискою обязаны были читать их «непременно» каждую Неделю». Впрочем, ученым священникам Платон не возбранял и во дни Великого поста говорить вместо печатных поучений, собственные проповеди соответствующего содержания, даже последнее похваляя предпочтительно пред чтением печатных поучений[388].

Чтобы пастыри прилагали «всемерное старание» к научению народа истинам веры посредством проповедей, митрополит Платон вменял благочинным в обязанность следить за тем, насколько ревностно пастыри произносят поучения; воскресные, праздничные и вседневные[389]. Равно и о катихизаторах благочинные должны были ежегодно «представлять, кто из них с обменным прилежанием, с удовольствием и похвалою народа трудился и кто не с надлежащим успехом или с нерадением[390]. Так, «тщатливых» Платон поощрял наградами[391]. Катихизаторам Митрополит наперед объявлял свое «особливое внимание и уважение»[392], и они действительно, пользовались некоторыми привилегиями по сравнению с другими священниками и почитались наравне с благочинными и т.п.[393]. По окончании же катихизаторства, он выражал им за понесенные труды свою благодарность[394]. А некоторые удостоивались особой похвалы митрополита за свою особую ревность в толковании истин веры[395]. Вообще, «чем кто больше трудился» в проповедании слова Божия, тем больше заслуживал от Митрополиты выражение «удовольствия и благодарности»[396].

Неисправных же в церковном учительстве митрополит побуждал к большей рачительности наказаниями: он делал им выговоры, указывая на то, что «они бесчестят сан свой и учение»[397], или же подвергал их денежному штрафу[398], «чтобы их через то привести в стыд и чувствие, что они о своей, столь важной, должности не радят»[399].

Лучшим же побуждением к проповедничеству для московских пастырей служил пример их архипастыря. Митрополит Платон редкое богослужение оставлял народ без наставления. Это был проповедник по призванию, старавшийся не упускать ни одного случая, чтобы напитать своих пасомых духовною пищею; не было, можно сказать, празднества, замечают биографы Платона, его современники, не было «собрания народного ко храмам Господним нарочитого, где бы глас его не был слышен»[400]. Многие из своих поучений московский Святитель направлял непосредственно против раскола, раскрывая в них мысли, по существу те же, что и в «Увещании», — мысли, в основе подрывавшие раскольничьи религиозные представления[401].

Описанный подъем проповедничества не мог не сопровождаться благими последствиями, между прочим, и для ослабления раскола. В особенности сильное влияние производили одушевленные речи митрополита. У федосеевцев сохранились прямые предании о том, как Платон «силою слова своего колебал умы» их единомышленников, побуждая «оставить заблуждения»[402]. Сам Ковылин видел опасную силу в церковном учительстве, особенно в поучениях митрополита Платона и употреблял средства, чтобы противодействовать их влиянию на московские раскольничьи общества[403].

По вступлении на Московскую кафедру митрополиту Платону трудно было найти достойных пастырей соответствующих своему назначению. Духовенство в большинстве случаев было малоученое. Оно было мало знакомо не только с высшими, но и вообще с науками, даже самыми необходимыми для священника. Что требовалось от кандидата на священство в это время, и что знали священно и церковнослужители, можно видеть из некоторых встретившихся нам замечаний людей того времени и из ставленнических допросов. В записках некоторого Болотова мы встречаем одно очень любопытное место относительно этого предмета: «вы знаете уже, пишет он, — что я, будучи ребенком, любил читать и не только читать, но даже и списывать духовные книги, и что все это произвело то, что я и до вступления в службу почитал уже себя более знающим о Законе, нежели знают самые наши попы деревенские[404].

Но не одни «деревенские попы» были таковы, очень многие из городских и притом московских были в этом отношении нисколько не лучше сельских священников Митрополит Платон при вступлении на Московскую кафедру как нами уже говорилось, потребовал от благочинных сведений о священно и церковнослужителях, кто из них был в школах и в каких, и кто не был? Из ведомостей, доставленных благочинными оказалось, что число ученых, то есть бывших в школах, священнослужителей очень незначительно, именно: из 303 протоиереев и священников ученых, т. е. «ходивших до богословия и философии», было только 95, а остальные большею частим даже совсем не были в школах[405].

Поэтому митрополиту Платону пришлось обратить серьезное внимание на те заведения, которые преследовали и должны преследовать цель подготовления достойных священнослужителей.

До митрополита Платона Московская епархия кандидатов на священнические должности получала из Славяно-греко-латинской академии и Троицкой семинарии. Но количество воспитанников, обучавшихся в этих заведениях, далеко не шло в параллель с обширностью епархии[406]. Тем более, что сравнительно значительный процент академиков и отчасти лаврских семинаристов выбывал в светские ведомства[407]. Чтобы удовлетворить запросам епархии на образованных духовных юношей, митрополит Платон решился завести несколько новых школ и вместе с тем увеличить число воспитанников в существующих уже рассадниках духовного просвещения. Таким образом были открыты семинарии: в подмосковном Перервинском монастыре, в Калуге — в Лаврентьеве монастыре, в Звенигороде — в Саввинском монастыре (1775 г. ) и в Дмитрове (1777 г. )[408]. Впоследствии к ним еще присоединилась Вифанская семинария[409]. Последняя была открыта по изволению императора Павла I. Любимое место уединения митрополита Платона -Вифанская пустынь так понравилась императору Павлу I, что он приказал преобразовать здешние постройки в двухклассный монастырь, и при нем открыть семинарию. Устроив школы, митрополит Платон постарался наполнить их учащимися. Само духовенство XVIII века мало интересовалось учебными заведениями, потому что и без них достигало конечной цели воспитания — определение своих детей на священно и церковнослужительные места. Действительно, ведомости о детях священнослужителей поражают малым количеством учащихся подрастающего поколения духовенства, например, за 1786 г. детей священно и церковнослужителей 56 церквей Ивановского сорока в возрасте до 15 лет обозначено «обучении» 5, «необученных» 103; по Пречистенскому сороку у духовенства 75 церквей детей до 15 лет отмечено «обучении» 13, «необученных» 89; в Сретенском и Никитском сороках обученных насчитывалось 11, против 203 необученных[410].

В уездах процент необученных был, конечно, еще больший, чем в Москве. Чтобы побудить духовенство отдавать своих детей в духовные училища, митрополит Платон объявил, что он будет определять на священнослужительские места «предпочтительно тех, кои хотя некоторое в семинарии препровождали время, обучаясь полезным для них самих и дли церкви наукам»[411].

Сильным средством для увеличения числа учеников в учебных заведениях митрополита Платона было, между прочим, значительное материальное их улучшение.

Казенных окладов для содержания духовно-учебных заведении было недостаточно, и их судьба зависела от распорядительности архиереев и уменья их изыскивать сторонние средства.

Митрополит Платон был человек близкий ко двору, поэтому ему было удобнее чем всякому другому архиерею исходатайствовать казенный оклад на содержание заводимых им училищ[412]. Но этого оклада было мало и Платон пополнял его во-первых своими собственными средствами[413]; во-вторых, студенты, поступавшие в академию не из Московской, а из других епархий, должны были содержаться на средства своей епархиальной семинарии[414]. Представляем письмо Преосвященного Тихона, епископа Воронежского, к митрополиту Платону от 7 сентября 1785 г.: «Высокопреосвященнейший Владыко! Милостивейший отец и благодетель мой! Представшие с сим пред священнейшую Особу Вашу два мальчика имеют нужду обучаться в Московской академии философии и богословию, а паче греческому языку, в надеянии их и моем: их — заступить места учительские, а моем — видеть достойных учителей в Воронежской семинарии. Благоволите, Милостивейший Отец, дозволить причислить их к юношам, пользующимся Вашего Высокопреосвященства покровительством. Чрез сие соизволите изъявить отличную всему здешнему обществу, а я и сие благодеяние Вашего Высокопреосвященства напечатлев в сердце моем, за совершенное удовольствие почитать имею тем хвалиться. При сем за должное почел я изъясниться пред Вашим Высокопреосвященством, что содержание пристойное сии семинаристы от меня чрез все время пребывания их в академии иметь будут. Впрочем, при глубочайшем почитании к священнейшей Особе Вашей пребываю Вашего Высокопреосвященства, Милостивейшего отца и благодетеля моего, всепокорный слуга и богомолец Тихон, епископ Воронежский»[415].

В-третьих, Платон старался изыскивать сторонние средства и источники содержания учебных заведений Московской епархии. Так, в начале своего правления он приписывал к академии церковь Димитрия Солунского на Ильинке с находящимися при ней 4-мя каменными лавками и одною полулавкою. «Сход на аренду давок назначен был на содержание бурсы. В 1790 г. Дмитровский храм, пришедший в ветхость, был упразднен и из суммы, вырученной от продажи иконостаса и материалов, 1,500 р. положено в опекунский совет с тем, чтобы получаемые с них проценты были употребляемы на содержание бурсаков. В 1780 г., по упразднению Покровской церкви на Покровке, бывшие во владении одной каменной лавки в москательном ряду, поступили в собственность академии и доход с них, простиравшийся до 150 р. назначен на содержание бурсы»[416] и пр. В-четвертых, являлись благотворители, которые делали денежные вклады на содержание лучших учеников[417]. Многим духовным заведениям помогали монастыри. Троицкая Сергиева лавра, например, помогала Троицкой семинарии, Перервинский монастырь, по распоряжению Платона, каждогодно выдавал учителям Московской академии по 150 р. и содержал на свои средства училище.

При экономии средств митрополит Платон поручал учительские должности лучшим из монашествующих, для которых награда за учительство была только прибавлением к их монастырским доходам, этим и объясняется то, почему, например, в Московской академии и Троицкой семинарии большинство учителей было из монашествующего духовенства[418]. Этим же частью объясняется и то, почему лучших студентов Московской академии, намеченных начальством в учители, так усердно склоняли и, пожалуй, почти принуждали принимать монашество. Например, Платона, Гавриила, а потом и сам Платон поступал так же. Что же касается до учителей Московской академии и Троицкой семинарии, не принимавших монашества, то для них учительство о одной стороны было обязанностью, вознаграждавшею заведение за то, что оно дало им в материальном и умственном отношении, с другой — как бы переходу ною ступенью к священству. Очень немногие из учителей Московской академии и Троицкой семинарии оставались в должности учителей более 4—5 лет, но большей частью по истечении этого срока получали священнические места в Москве[419]. Но ведь духовно-учебные заведения Московской епархии при Платоне относительно обилия способных учителей, находились, можно сказать, в исключительном положении; из числа 1000—1600 студентов академии, при цветущем состоянии ее в учебном отношений, всегда была полная возможность выбрать способных учителей не только для своих заведений, но изредка и для семинарий других епархий[420].

Благодаря указанным источникам, преосвященному Платону удалось устроить при Московской академии общежитие («бурсу»), с казенным содержанием для бедных воспитанников, которые при прежних порядках, по недостатку средств не могли учиться в школах, хотя бы и желали того. Наконец, в некоторых случаях митрополит Платон сам назначал детей священнослужителей для отправления в то или другое из духовно-учебных заведений, что и отмечал в представляемых ему ведомостях о слященно-церковнослужителях[421]. Отдавать же в светские учебные заведения своих детей священнослужителям без особого своего разрешения Платон запрещал[422].

Предпринятые преосвященным Платоном меры для распространения духовного просвещения сопровождались благими последствиями. Ряды, готовящегося на служение Церкви юношества, быстро возрастали, и Московская академия, а равно и Троицкая семинария никогда, ни прежде, ни после, не видели в своих стенах такой массы учащихся, как при ревнителе духовного образования, митрополите Платоне. Число учеников Московской академии теперь доходило до 1000—1600[423], тогда как прежде их было не более 250—300[424]; точно так же и в Троицкой семинарии оно достигало при митрополите Платоне 350 человек, между тем, как до него оно колебалось между 90—200 человек[425].

«Московская академия, говорит Снегирев, до управления ею Платоном, нуждалась в содержании и учебных пособиях. Сравнительно с многолюдством столицы и епархии в ней было мало учеников, самый порядок и способ учения не вполне соответствовал цели сего заведения, которое должно было доставлять Церкви просвещенных пастырей и достойных учителей В академии недоставало хороших наставников и многих полезных предметов учения. Первые, по большей части малороссияне, из Киева перенесли в Московскую академию схоластику польских училищ, а в язык слова польско-малороссийские, знание латинского языка считалось главною необходимостью, отечественному же и новейшим языкам не учили... Вообще стройного и определенного метода учения не было, все зависело от самих лиц и средств. Поэтому влияние академии на московское духовенство до этого времени было слабое и направление одностороннее»[426]. В таком состоянии Московская академия находилась до 1775 года. Может быть такое состояние академии осталось бы надолго и после 1775 года, если бы в этом году на Московскую кафедру не был назначен Платон, посвятивший духовным школам все силы своего ума и сердце, а какой-либо другой архиерей. Но Платон сумел поставить Московскую академию и семинарию Московской епархии на такую высоту, что из этих заведений вышел целый ряд лиц, за свою образованность получивших самые видные места в иерархии Русской Церкви и пользовавшихся постоянным расположением правительства.

По словам С. Смирнова митрополит Платон для Московской академии был свой «Петр Могила»[427].

Имея много ученых людей вокруг себя, он положил конец вызову ученых из Киева, отстранил их системы, дотоле бывшие образцами для московских богословов и философов, и образовал по своей мысли академию, сообщив ей все средства к приобретению новых знаний.

Заботясь о распространении духовного образования, митрополит Платон напрягал все силы своего высокодаровитого и просвещенного ума к усовершенствованию школьного образования. Для приготовления лучших учителей в свой заведения, он отправлял некоторых из способнейших учеников в Академию Наук, Московский университет, филологическую семинарию Дружеского Общества, иногда в заграничные университеты: Оксфордский и Геттингенский, дабы «собирать, как он сам выражался, плод познаний и с цветов светской учености»[428]. Самому преподаванию он сообщил больше естественности, освободивши его от оков бесплодной схоластики, — направления, которое заставляло учеников вращаться в общих, ни к чему не пригодных понятиях. Латинский язык при митрополите Платоне потерял свое исключительное право в преподавании. Преподавание некоторых предметов, равно составление сочинений со времени Платона стало производиться не только на языке латинском, но и на русском. Последний введен был даже в круг изучаемых в школе предметов, ибо «нелепо, писал Платон, приучать к языку латинскому, а родную речь бросать»[429]. Обстоятельство это, несомненно, имело весьма важное значение. Питомцы школ приучались уже на ученической скамье рассуждать на том языке, на котором и следовало впоследствии учить свою паству. Круг изучаемых наук, помимо введения русского языка был расширен некоторыми предметами[430].

Митрополит Платон ввел и поощрял преподавание греческого, французского и немецкого языков... Богословие до Платона преподавалось на латинском языке и в схоластических формах. Для руководства Директором академии издан на русском языке опыт богословия, чуждый схоластических тонкостей и представляющий стройное и ясное изложение откровенного учения... Время от времени в состав богословского учения введены герменевтика, священная церковная история, пасхалия, физика, мифология, медицина, пастырское богословие и каноническое право. До этого на русском языке не было русской церковной истории и она не преподавалась ни в семинарии, ни в академии. Платон написал опыт этой истории и предписал читать ее в классах риторики, философии и богословии»[431].

К нововведенным предметам Платон сам писал программы и объяснительные записки. Чтобы воспитанники могли совершенствоваться в ораторском искусстве, Митрополит учредил в академии класс высшего красноречия и сам служил для них примером и образцам. Он сам учил произношению, сам читал проповеди и отмечал их достоинства и недостатки. «Каждую почти субботу митрополит, — пишет И. М. Снегирев, — приходил в Вифанскую семинарию, в аудиторию, чтобы слушать очередные проповеди семинаристов, которые ранее уже были им рассмотрены, поправлял юных проповедников в произношении и движениях не с холодной строгостью или убийственным для юноши глумлением, а с живым участием и снисхождением, так что талант был возвышаем и посредственность не унижалась»[432]. Вскоре Платон со своими учениками достиг того, что в дни толкования катихизиса и произношения проповедей аудитория и церковь наполнялась слушателями. Это служило сильным поощрением для молодых проповедников и возбуждало в них соревнование. Некоторым, наиболее способным и любознательным студентам для дальнейшего их совершенствования, разрешалось посещать университетские лекции.

Митрополит Платон следил и за преподаванием наук. Он требовал, чтобы вначале преподавались светские науки — языки, риторика и философия, а потом, когда разовьется ум, то по особой инструкции Платона, ученики должны были переходить к изучению наук богословских. Студенты богословия, в продолжение трехгодичного курса, должны были прочитать Св. Библию шесть раз и войти в уразумение ее духа. Прочие богословские предметы — сокращенное богословие, чтение правил Соборных и св. Отцов с объяснением и чтением избранных Отцов и учителей Церкви (церковная история и катихизис изучались раньше, вместе с светскими предметами — должны были быть только вспомогательными. Вообще Платон не придавал значения количеству знаний из наук богословских. По мнению Платона важно было не приобрести большое количество знаний, а проникнуться духом христианства. Поэтому Митрополит любил спрашивать оканчивающих курс богословия студентов: «Вы ведь прошли все школы, а Христову то школу прошли-ли?»[433].

Что касается воспитательной части в духовно-учебных заведениях, подчиненных архиепископу, а потом митрополиту Платону, то и ее он поставил образцово. Поставивши себе целью «снабдить Церковь лучшими священнослужителями» он наряду с развитием мыслительных способностей юношей, усердно наблюдал за нравственным воспитанием будущих пастырей. Повседневную жизнь студентов митрополит Платон регулировал инструкциями, точное исполнение которых было для всех обязательным. «Цель этих инструкций состояла в том, — пишет А. А. Беляев, — чтобы внести строгий порядок и единство в жизнь этого учреждения и направить эту жизнь сообразно его общей цели»[434].

Общей же целью духовной школы митрополит Платон ставил воспитать человека в сознании его человеческого богоподобного достоинства, просветить его рассудок светом православного христианского разумения, согласно с его природой и с стремлением к небесному, сохранить чистое сердце, — стойкое в борьбе со злом, способное к деятельной любви, словом — воспитать истинных пастырей Св. Церкви,

Инструкциями митрополит Платон определял и правила обращения воспитанников семинарии друг с другом. Он требовал от них вежливого и дружелюбного отношения друг к другу: например, должны были называть друг друга по имени и отчеству, прибавляя к фамилии слово «господин». В инструкциях предписывались правила о посещении богослужения и участия в нем, о стоянии в храме, о поклонах, о церковной и домашней молитве и прочее. Об этом не один раз напоминал московский Святитель и начальству учебных заведений и самим воспитанникам.

Образцом примерного христианского поведения должны были служить сами преподаватели. По мысли Платона образование получает свою силу и значение не столько от того чему и под каким руководством учат, сколько от того, как учат. «Вся сила (обучения) в учителях способных», — писал он преосвященному Амвросию в 1808 году. Способными учителями он признавал не тех, которые обладали запасом знаний, нужных для учительской должности, но склонных к упражнениям в премудрости духовной и мирской, отличавшихся не умственными только качествами, но и нравственными.

Митрополит Платон требовал от начальства, чтобы оно учило вверенных питомцев не одними словами, а больше примером собственной доброй жизни. «Наблюдайте сей долг пред

Богом прилежно, — писал он в одной из своих инструкций, -чтобы учители не только учительством, но еще более честным житием юношество наставляли, также и об учениках, чтобы не только в науках, но еще более в добродетели преуспевали»[435].

Митрополит требовал от наставников, чтобы они наблюдали за воспитанниками своих классов и вне занятий. Он требовал, чтобы взрослые семинаристы были отделены от маленьких, хорошие от худых и ленивых.

Митрополит Платон не ограничивался своим влиянием на учащихся через наставников. Он влиял на них и непосредственно. Он лично с необыкновенной любовью и вниманием следил за успехами учеников. Ему ежемесячно представлялись подробные отчеты о классных занятиях. Он просматривал самые упражнения учащихся. Владыка сам написал подробное наставление для учителей всех классов, сделал расписание часов дня и занятий воспитанников, постоянно преследовал одну цель — поднятие и усовершенствование училищ в просветительном и нравственном отношении. Митрополит Платон постоянно посещал любимые им учебные заведения, где любил вступать с воспитанниками в беседы. При этом обыкновенно за ним несли связку калачей, которыми он и награждал давших лучшие ответы. Замечательно, что ученики не стеснялись митрополиты и что сам Платон относился к ним совершенно попросту, можно сказать, «без чинов». Так, когда один из маленьких семинаристов получил от него задачу — выдумать какое-нибудь противопоставление, то тотчас же сказал: «собака чем старее, тем злее, а наш архипастырь чем старее, тем добрее». И Платон не рассердился на малыша, а велел дать ему калач, потому что, заметил митрополит, хотя он и не очень складно сказал, зато показал доброе свое расположение.

Милостивый и просвещенный архипастырь и сам насаждал и начальству вверенных ему школ предписывал насаждать религиозно-нравственное настроение самым надежным и прочным способом — мерами гуманными. «Наблюдайте, — писал он ректору и префекту, — чтобы более моральными, нежели физическими наказаниями ученики к своей должности были приводимы»[436]. Его собственные отношения к учителям и к ученикам были проникнуты духом неподдельной любви, того же он требовал от преподавателей[437]. Наказания сделались теперь мерами исправления, а не юридическим возмездием за совершенный поступок, как было прежде. Учителям предписывалось знать характер своих питомцев и соответственно особенностям каждого прилагать те или иные меры[438]. Помимо того, в наказания было введено больше гуманности. Сечение розгами позволялось в самых редких случаях только ректору или, с его разрешения, префекту[439]. Вместо физических наказаний Платон предписывал школьному начальству приводить учеников к своей должности моральными увещаниями[440]. С другой стороны и воспитанникам внушалось «повиноватися не токмо за гнев, но и за совесть» (Римл. ХII, 5)[441], а в отношениях между собою руководиться началом братской любви и вежливости[442].

Одним из могучих средств для воспитания сердца и разума просвещенных богословов, для создания возвышенного в них настроения, Платон признавал развитие в юношах чувства красоты, чувства эстетического. По Платону искусство имеет образовательное значение в религиозном образовании человека. Поэтому поощряя всячески развитие поэтического дара в питомцах, как средства к возвышению духа и услаждению в горестях жизни он отмечал влияние поэзии и на самом себе. Глубокий и тонкий ценитель красоты в искусстве, он сам любил музыку, видя в ней средство, для воспитания благородства в личных качествах человека внутренних и наружных. По его распоряжению в семинариях воспитанники должны были заниматься Музыкой и для этого были заведены оркестры, которые управлялись особым капельмейстером. Но заведением оркестра Преосвященный не ограничился. У него явилось желание приобрести для семинарии и орган, который и был подарен Платону. Последний был поставлен в богословском классе Вифанской семинарии. Один из воспитанников семинарии, окончивший курс в 1838 году, П. С. Казанский в своих записках пишет, что основатель нашей семинарии, человек с глубоким умом и теплым любящим сердцем, основывая ее в уединенном месте, желал, чтобы ученики развлекали себя невинными благородными удовольствиями и поэтому поощрял занятие музыкой. В главной зале он поставил орган, дозволял заводить гусли, скрипки, флейты, гитары, на свой счет купил виолончель и треугольники[443].

Действенность всех подобных требований была рассчитана на лучшие естественные инстинкты детской природы, чувство чести и стыда. Задача начальства была в том, чтобы развивать эти прирожденные каждому человеку качества, Поэтому одна из инструкций прямо предписывала учителям «впредь в учеников благородное честолюбие, которым бы они, яко пружиною, были управляемы в поступках»[444].

В силу всех указанных дисциплинарных усовершенствовании, «школа становилась, действительно, школою, а не прежним подражанием обществу гражданскому, члены которого связывались между собою только известными правилами официальной субординации и дисциплины». Воспитывая в своих питомцах и внешнюю вежливость и внутреннее благородство, она поднимала в них сознание собственного достоинства; а это было, несомненно, дорого для будущего пастыря, потому что возвышало его авторитет в глазах паствы и приучало к истинно-гуманному обхождению с людьми, открывая таким образом более широкий путь для влияния на общество.

Приучал митрополит Платон семинаристов и к физическому труду. Он их обязывал весной и осенью чистить рощи и сады, детом убирать на лугах сенокос, поливать и полоть гряды в огородах, собирать травы для домашней аптеки и цветы для украшения церквей в праздники и аудиторий во время диспутов. Среди работавших студентов нередко можно было видеть и самого Платона, одетого в полукафтанье и деревянные коты, любовавшегося своими питомцами и ободрявшего усердных тружеников ласковыми и приветливыми окликами[445].

Заботясь об умственном и нравственном развитии студентов академии митрополит Платон в то же время прилагал много забот и о материальном их положении. Он ввел в академии так называемую бурсу, то есть дал возможность жить более чем ста ученикам в стенах самой академии и поручать здесь пищу и одежду. Наставникам он значительно повышал содержание. Улучшившиеся материальные условия послужили и к увеличению числа воспитанников. Необходимо надо отметить что Святитель немало своих денег жертвовал на содержание студентов. Он в 1789 году положил в опекунский совет большой по тому времени капитал, на проценты которого содержалось по пяти лучших воспитанников в Московской академии Троицкой семинарии и Перервинском училище Для них была отведена отдельная келлия и особый стол Надзор за ними поручался старшему из них. После окончания учебы они обязывались остаться в духовном звании. Именовались они «платониками», то есть к своей фамилии прибавлялось слово «Платонов». Например, Иванцов-Платонов. Фамилию Платоновых они удержали и по выходе из училища, чтобы «сохранить благодарную память о своем воспитателе и покровителе»[446].

Всего лучше можно представить себе отношение Преосвященного Платона к его питомцам на примерах некоторых лиц, можно сказать, всем обязанным заботе митрополита Так, он особенно благоволил к окончившему в 1800 году курс в Троицкой семинарии Андрею Казанцеву (впоследствии архиепископу Ярославскому Евгению). Казанцев написал хорошую оду и Платон назначил его преподавателем высшего грамматического класса в Вифанской семинарии. Здесь Казанцев, наряду с ректором и префектом, каждый день в пятом часу был приглашаем к Платону, который поил всех их чаем, беседовал с ними и никогда не отпускал их ранее десятого часа, даже и в том случае, когда у него были посторонние гости. С Казанцевым Митрополит разговаривал больше чем с кем-либо, давал ему поручение угощать по праздникам учителей, помогал ему в материальных нуждах, делал разные подарки»[447].

Благодаря такому поощрению Преосвященным Платоном истинно талантливых людей Русская Церковь и общество получили много полезных деятелей. Таковы были: Филарет (Дроздов), митрополит Московский; три Амвросия (Подобедов, Серебряников и Протасов), Макарий (Сусальников), Аполлос (Байбаков), Афанасий (Иванов), Моисей (Гумилевский), Павел (Пономарев), Дамаскин (Руднев), Моисей (Платонов), митрополиты: Серафим, Михаил и Никанор, Августин, архиепископ Московский, и многие другие. «Мы поклонились бы до земли, пишет прот. В. Магнитский, — маститому Московскому Архипастырю и за одного Филарета Дроздова, по справедливости считавшегося столпом и отцом Церкви Русской, с которым еще никто не может быть поставлен на одну параллель, но за Филаретом из той же школы вышли и другие светила, хотя несравненно меньшей, чем тот, величины»[448]. Замечательно, что Платон обнаруживал какое-то особое прозрение при знакомстве с людьми и радовался всякому проблеску таланта»[449]. Так, он придавал особое значение Филарету. Когда в Коломне открылось священническое место, то прихожане просиди Платона, дать им в священники учителя Дроздова. Но Платон ответил им: «Дам я вам его! Я берегу его на свое место». Другой раз, садясь в карету после прогулки в Вифанской роще, Платон, мимо других, его провожавших, подал свою руку Дроздову со словами: «ты меня один поддержишь». Никанору, митрополиту Петербургскому при посвящении его в иеродиаконы Платон сказал: «храни обеты, иди путем смирения и терпения — будешь первенствовать в соборе владык...»[450].

Счастливо и мирно жилось воспитанникам духовных школ под мудрым и отеческим вниманием митрополита Платона, за что студенты искренне благодарили его в так называемых гратуляциях, то есть поздравлениях в прозе и стихах, которые преподносили ему в день его именин. Они называли его «красой своего века», «Фебом-солнцем, все согревающим и оживляющим», приравнивали к Цицерону, Катону и Меценату. А. Протасов (1790 г.) заявляет в своей оде, что Платон Московский превзошел и Тацита, и Ливия, и Сенеку, и Цицерона, и Ксенофонта, и Саллюстия, и Сократа, и Аристотеля, и Платона... А в одной из од[451] Платон ставится по мудрости наравне с Соломоном. Поэт восхваляет мудрость Платона, его прозорливость, кротость и щедрость, а также стремление служить ближнему. В заключение поэт восклицает:

Так полно ж Туллием хвалиться

Тебе, надменный славный Рим!

Ты, Греция, должна стыдиться

Уже с Демосфеном своим.

Маронов, Пиндаров, Гомеров

Мы ваших чтим за суеверов.

Тверская муза то поет:

«С Платоном самые Афины

Сравниться лишены причины —

Всей древности ученой свет»[452].

Нет сомнения, что во всех этих излияниях было много искренней, настоящей любви и признательности со стороны авторов к Платону, как попечителю духовных заведений.

ГЛАВА VII.

УЧЕНЫЕ ТРУДЫ МИТРОПОЛИТА ПЛАТОНА

М

итрополит Платон знаменит и как ученый труженик. Он был первым церковным историком (по истории Русской Церкви) и энергичным насадителем церковной истории, как науки, в духовной школе.

Наша русская православная церковно-историческая наука вступила на «ниву Господню», как любил выражаться, всеми нами уважаемый профессор Н. И. Муравьев, «в одиннадцатый час дня»[453].

Первые попытки ввести преподавание церковной исторической науки в русских духовных школах следует отнести к началу XVIII столетия. Но по Духовному регламенту, составленному Феофаном Прокоповичем, историческим дисциплинам уделялся всего лишь один год. Причем, изучение церковной истории смешивалось с изучением истории гражданской.

Ни плохую постановку преподавания истории обращала внимание Святейшего Синода императрица Екатерина II.

В конце XVIII столетия в царствование Павла I, Святейший Синод отмечал дефекты учебной программы, предлагая школьной администрации усилить преподавание исторических дисциплин, однако оставляет ее в ряде экстраординарных наук, то есть второстепенных и маловажных. Изучение истории было сочтено необязательным, а предоставлялось «на собственную волю и желание учащихся».[454]

Митрополит Платон еще в 60—70-х годах XVIII столетия делает личную попытку ввести общую историю, то есть церковную и гражданскую в крут наук любимой им и очень важной по ее научному значению — Троицкой семинарии. Ему удалось открыть необязательные курсы истории для всех семинаристов, желавших по доброй воле учиться этой науке. Но дух времени, проникнутый схоластицизмом, не благоприятствовал успеху. Желавших слушать и изучать историю оказалось очень мало. После этого Митрополиту не раз приходилось напоминать, чтобы серьезнее занимались историей. «Напоминается начальству семинарии, — писал он, — чтобы прилежное тщание иметь, дабы ученики учены были и успевали в истории церковной и гражданской, ибо сие наипаче человека просвещенным делает». Но преподаватели, отдавай большую часть времени изучению обязательных предметов, не соблюдали предписаний Платона и история была в забросе»[455].

Так дело шло до начала XIX столетия, когда митрополит» Платон предписал своей инструкцией «ученикам философии и богословия читать (т. е. преподавать) историю. Для чего им была составлена и издана в двух томах «Краткая Российская) церковная история»[456].

Начал писать этот труд митрополит Платон, можно сказать уже на склоне лет своей жизни, именно в 1799—1800 гг., когда ему минуло 63 года. Для составления этого труда Святитель собирал летописи, рукописи и другие источники. С целью получения новых материалов он предпринимал путешествия даже в разные города.

Так, в августе 1792 года митрополитом Платоном было совершено путешествие в Переславль, Ростов, Ярославль, Кострому, Суздаль, Владимир, Юрьев и Александров. В этих древних городах он посетил святые обители для поклонения почивающим там угодникам Божиим и чудотворным иконам, для обо зрения достопамятностей и отыскания в монастырских библиотеках материалов русской церковной истории, которой преподавание он хотел ввести в духовные училища и составить опыт к ней руководства. На всем своем пути к святым местам русским, он встречал благоговение к себе жителей. Они толпами собирались посмотреть на маститого архипастыря, которому предшествовала слава его имени и его дел и стремились принять от него благословение. При обозрении Калужской епархии, приписанной к Московской, митрополит Платон, посетив Оптину Введенскую пустынь и признав ее весьма удобною для пустынно-общежительства и постигнув духовное ее значение, решился там учредить ее по образцу Пешношского монастыря и взял оттуда у благочестивого игумена Макария в настоятели инока Авраамия[457].

Также для изыскания новых материалов для русской церковной истории митрополит Платон совершил поездку в Киев — колыбель отечественного христианства. Митрополитом в Киеве тогда был прежний викарий и друг митрополита Платона Серапион Александровский, неоднократно и убедительно приглашавший его к себе. С такой целью московский Архипастырь испросил себе дозволения у государя. Он отправился из Москвы в Киев 28 мая 1804 года через Можайск, Гжатск, Вязьму, Смоленск, Могилев и Чернигов. Спутниками его были Андроньевский архимандрит Феофан и его племянник протоиерей Иван Дмитриев.

На пути своем в Киев митрополит Платон также не мог не утешаться любовью и уважением, какое оказывали ему жители городов и селений.

Как муж любознательный и благомыслящий, он осматривал встречавшиеся в продолжении своего пути старобытные памятники веры и благочестия, места достопримечательных событий, списывал древние надписи, делал предположения о происхождении этих надписей и других памятников старины, беседовал с раскольниками для их исправления. Он хотел быть полезным отечеству и Церкви своими замечаниями о нравах и народных обычаях, общественных заведениях и о местных злоупотреблениях. Смоленская стена, сооруженная Борисом Годуновым, остановила заботливое внимание Архипастыря, который с каким-то предчувствием сожалел, «что она не поддерживается и во многих местах уже разваливается». «Желательно, — замечал он в путевых записках, — чтобы хотя она в целости осталась, яко монумент древности, для удовольствия любопытствующего потомства, а может быть, преобращение време, столь веку сему свойственное, когда-либо пользу и нужду в ней возымеет»[458]. Эти слова прозорливого Платона, как увидим, в 1812 году не прошли мимо.

Все время своего шестидневного пребывания в Киеве, митрополит Платон посвятил на поклонение св. мощам Печерских угодников Божиих и на обозрение тамошних достопамятностей и книгохранилищ, привлекавших просвещенное его любопытство Он с благоговением поклонился гробнице Просветителя России Евангельским учением, первого нашего летописца, который указал ему следы древнего Киева, сохранив предания о первобытной России. Он осматривал древнейший Лавры Николаевский монастырь, Софийский храм с гробницею великого князя Ярославы, Десятинную церковь и место Перуна, освященное храмом христианским во имя великого князя Владимира, Крещатик и другие достопримечательности. Обозревая церковь Спаса на Берестове, сооруженную Просветителем России ее древнюю иконопись и надписи, Архипастырь Московский сказал провожавшим его лаврским монахам: «Все у вас на древних развалинах новое, выключая этой церкви, она только остаток времен св. благоверного князя Владимира и достойна всякого сохранении»[459].

Обратный путь Платона из Киева в Москву был через Батурин, Глухов, Орел и Тулу. В продолжении своего пути митрополит Платон вел записки, которые желал было издать при своей жизни, но не успел, потому что не захотел опустить и переменить, некоторые выражении о веротерпимости и злоупотреблениях местного начальства, показавшиеся нетерпимыми тогдашней цензуре. Эти записки, как увидим, изданы были в С.-Петербурге, в 1813 г. после смерти сочинителя.

По благополучном возвращении на свою паству митрополит Платон возблагодарил в молебствии Бога за благословение своего пути. С июня по июль он жил в Москве, потом отправился в Вифанию и Троицкую лавру, где не переставал заниматься учеными делами. Собрав целый комплект летописей и других источников, необходимых для составления истории, он все свое свободное время, а его у него было так мало, посвящал своему любимому труду. Иногда он обращался за нужными для него справками к своему викарию Августину... Весь труд он окончил только к 1805 году и, после некоторых затруднений с цензурой, издал его в Москве, в двух довольно объемистых книгах, представляющих историю Русской Церкви, от начала христианства в России и кончая упразднением патриаршества. В конце митрополит Платон на двух страницах приводит список московских иерархов, кончая собою.

История Платона проникнута духом патриотизма и любви к, Св. Православной Церкви, а также содержит немало и очень ценных исследований. Таково его обширное рассуждение о том, кто такой был первый самозванец. После долгих исследований, он приходит к тому выводу, что это не был сын галицкого дворянина Отрепьева, случайно попавшего в Чудов монастырь, а лицо, подставленное иезуитами и нарочно подготовленное к такой миссии. Интересно также его рассуждение о том, как согласовать междоусобия древне-русских князей с их религиозностью. Митрополит Платон разъясняет, что религиозность-то у князей была не настоящая, а только внешняя, показная, да и не могла быть иною, потому что первые пастыри Русской Церкви сами мало понимали, в чем состоит истинная религия, и не могли научить ей князей, а греки — епископы думали только о своей корысти... Много рассеяно в истории Платона и других дельных мыслей и замечаний, причем, нужно заметить, всегда ярко выступают особенные черты личности самого автора, человека в высшей степени гуманного и справедливого.

История митрополита Платона была принята образованным русским обществом с великими похвалами ее автору. Мы имеем перед собою несколько благодарственных писем, полученных Платоном от читателей его истории, из числа иерархов и ученых[460].

Так один из друзей митрополита Платона, И. И. Тургенев, которому Платон посылал свою историю еще в рукописи, желая узнать его мнение о достоинстве своего труда, писал преосвященному Августину следующее: «Я ее (историю) не читал а проглотил, радовался, видя пастыря совсем удалённого от духа, многим духовным начальникам приписываемого, видел философа беспристрастного и истину сердечно любящего и выставляющего ее весьма искусно, ибо — познатель человеческой природы — знает он, что не всяк в лице истины, и ярким и светлым светом сияющее; взирать может и свет ее слабое или неприученное зрение ослепляет; видел богослова крепкого и духом благочестия водимого, но неумолимо однакож гремящего против заклятых врагов Христовых, а при том и не скрывающего слабостей и пороков самих благочестивых архиереев, видев сына Церкви и отечества усердного и воздыхающего о нестроении и той и другого. Но сочинитель выше моея похвалы. Мне остается со всеми любителями отечественной истории его всеусердно благодарить за пастырское попечение о просвещении людей и что так уже в немолодых летах предпринял и совершил таковой труд, о коем другой, может быть и не думал или только что поговорил»[461].

Почтен был преосвященный Платон за свою историю благодарственными письмами от многих представителей Православной Церкви того временив но и в позднейшее время история митрополита Платона находила себе одобрение. Например, Н. В. Знаменский считает этот труд редким по талантливости, полным обилием фактов, метких замечаний и серьезной критики[462]. А Преосвященный Филарет Гумилевский замечает, что Платонова «Церковная Российская история» в отношении беспристрастия монет служить образцом для историка Русской Церкви»[463].

В собрании сочинений митрополита Платона, как его произведение, помещено «Житие Преподобного Сергия, Радонежского чудотворца» (т. Х). Это житие — не самостоятельное произведение, а несколько измененное (сокращенное) житие Преподобного Сергия, составленное учеником Преподобного — Епифанием. Снегирев приписывает Платону еще акафисты Преподобному Сергию и князю Даниилу. К числу исторических произведений нужно отнести автобиографию митрополита Платона, которая с 1808 г. была ведена, впрочем, уже не самим Платоном, а наместником Троицкой лавры, арх. Самуилом (Запольским), и только проверяема Платоном[464]. К биографии Платона имеют отношение и два небольших его произведения: 1) «Путевые записки о путешествии в Переславль, Ростов, Ярославль, Кострому и Владимир 1792 г. «, (помещены у Снегирева); 2) «Путешествие высокопреосвященного Платона, митрополита Московского в Киев и по другим городам в 1804 году, собственною рукою, с замечаниями его, писанное»[465].

Затем историческим трудом митрополита Платона является составленный им по поручению императрицы Екатерины список великих удельных князей русских, их предков, жен, детей и потомков, погребенных в московских церквах, с означением дня их рождения и кончины.

Митрополит Платон прославился в своей литературной деятельности не только как историк, но и как ученый богослов. Ему принадлежат: 1) «Православное учение, или сокращенное христианское богословие о главнейших догматах веры и о заповедях Божиих» (СПб., 1765); 2) «Катихизис, или первоначальное наставление в христианском законе» (М., 1781), 3) «Сокращенный катихизис для священнослужителей с приложением мест из слова Божия, правил св. Апостол и св. Отец, Духовного регламента и присяг» (М., 1775); 4) «Сокращенный катихизис для обучения отроков, с присовокуплением молитв и христианского нравоучения» (последнее изд. в 1835 г. ) и 5) «Краткий катихизис ради обучения малолетних детей христианскому закону» (М., 1775).

Чтобы оценить заслуги митрополита Платона для русского богословия, надо иметь в виду состояние православного догматического богословия до его времени. До Платона оно преподавалось на латинском языке и в схоластических формах. Митрополит прямо заявлял в своей Инструкции, что «разные системы богословские, в школах преподаваемые, пахнут школою и мудрованием человеческим, а богословие Христово, по Павлову учению, состоит не в препретельных словесех и не и мудрости человеческой, но в явлении духа и силы»[466].

Митрополит Платон сделал первый опыт систематического изложения христианской православной догматики, с философско-естественно-нравственным направлением, удалением от схоластики и изложением на отечественном русском языке.

Рассматривая богословские произведения митрополита Платона, необходимо заметить, что в учении об источниках вероучении он твердо стоит на Священном Писании, не только Нового, но и Ветхого Завета, которое считает единственным источником, заключающим в себе все истины вероучения. В соответствии этому, в системе вероучения мы видим, что Платон главным образом основал и замечательно твердо умел основать) свое учение на Священном Писании. Он почти не пользовался святоотеческим преданием, а если пользовался, то не ссылался на источник, из которого заимствовал учение какого-нибудь отца или учителя Церкви[467].

В «Богословии» вероучение излагает на Священном Писании, в мотором Платон всегда умел найти ясное и достаточное подтверждение догматических истин. По мнению Платона, то, чего нельзя было подтверждать словом Божиим, не должно иметь характера непререкаемой истины[468].

В понимании Священного Писания и в объяснении догматов веры Платон, несомненно, придерживался святоотеческих толкований, с которыми он знаком был в совершенстве даже по подлинникам[469]. Усвоивши самый дух и сущность церковного понимания догматов веры, он не старался слишком придерживаться буквы толкований, а достоверность их всегда подтверждал непреложной истиной Священного Писания.

В исследовании догматов веры митрополит Платон был крайне осторожен Своим проницательным умом он всматривался в чистый источник откровенной истины, старался найти ее там в ее неприкосновенном виде и в такой же чистоте передать ее своим ученикам и всему верующему человечеству. Боясь изменить истину, он не боялся попытки вмешательства в нее ограниченного ума человеческого[470].

Будучи всегда верен себе в основных своих взглядах на источники и метод догматического богословия, митрополит Платон успешно достигал главной цели уяснения и изложения догматов веры, которой, по его мнению, должно быть познание йога и благоугождение Ему, созерцание Божиих совершенств и воспитание веры «в явлении духа и силы»[471].

Платон был человеком глубоко верующим, деятельным, энергичным и самоотверженным. Как такой, он должен был учить тому, чему сам любил учиться и чему нужно было учить для пользы общества. Он любил заниматься богословием, что предпочел предложению учиться в только что открытом в 1755 году Московском университете[472], потому что находил в этом утешение, чего не находил в «мудровании человеческом». После этого естественно было ожидать, что он обратит особенное внимание на догматическое учение.

К этому Платона побуждали еще и потребности времени. Не говоря уже о том, что знать христианское вероучение во всякое время необходимо для спасения христианина, чего не мог не понимать Святитель, — к изложению и разъяснению истин веры он побуждаем был состоянием русского общества, которое мало знакомо было даже с основными истинами православной веры и до вкушения европейского просвещения, а с наводнением его в России совершенно стало отходить от Православия и вообще от веры в Бога.

Необходимость составлении догматической системы в истинном духе слова Божия, и притом, сколько можно, в общепонятном изложении для всякого возраста, сознавалось им всегда, что и подтверждают его сочинения («Богословия», Катихизисы и проповеди).

Разъяснением истин православной веры Платон удовлетворял запросам времени. Начало деятельной жизни Платона совпадало с периодом религиозного упадка в высших классах общества, увлекавшегося философскими идеями Запада. Появившийся религиозный упадок и индиферентизм в русском высшем обществе заставлял пастырей Православной Церкви сугубо обратить внимание на проповедание слова Божия. Догматические сочинения были не только своевременны во времена Платона, но положительно необходимы. Религиозный либерализм приводил общество к безнравственности и мешал правильно смотреть на жизнь. Поэтому надо было вразумить русское общество и дать ему правильное понятие, основанное на слове ионием. Митрополит Платон не только написал свои богословии, а дал и образец как должно преподавать и писать богословие. Хоти его «Православное учение иди сокращенная христианская богословия» и по малому объему, и по самому составу своему есть более катихизис, нежели ученая система догматики однако оно было новым и замечательным произведением в русском богословии. Написано оно было по-русски общепонятно, сжато, без схоластического формализма, прекрасным, по тому времени, чистым языком.

Богословия Платона была напечатана в 1765 году и вторично в 1780 году. Она была переведена на восемь иностранных языков[473]. Богословские произведения Платона высоко ценились не только у нас в России, но и за границей. Иностранные критики весьма благосклонно отзывались о догматических произведениях Платона.

Один ученый англичанин, — сообщает Снегирев, — поместив (в Anegdote of the Russian Empire Land, 1784) сокращение его Катихизиса, говорит, что «опыт во многих местах не только дышит благородным и благочестивым духом, но сочинен с великою простотою языка и изложения»[474].

Evangelical magazin, 1815 г. (о переводе Пинкертоном на английский язык Платонова православного учения), пишет, что «Сия книга содержит в себе изящнейшее изложение о богословских понятий Греко-Российской Церкви[475].

Бакмейстер (Puss Bibliothek B. 2 st. Sop 1772), при рассмотрении немецкого перевода этого сочинения, заключает, что «оно составляет целую эпоху для церковной истории» и будто «изложенное в нем учение более отдалено от Римо-Католической, нежели от лютеранской Церкви, и даже во многом согласно с последнею»[476].

Сам Преосвященный Платон в Автобиографии сообщает о своей Богословии следующее: «Мать принцессы Геосен-Дарм-штадтской, нареченной Наталией Алексеевной, по принятии последней Православия для бракосочетания с великим князем Павлом Петровичем, требовала от императрицы (Екатерины II), чтобы ее дочери никто учителем (Закона Божия) не был определен, кроме Платона, ибо, как она же ему сказывала, что она читала на немецком языке сочиненную им Богословию, которая ей очень понравилась»[477].

Наши отечественные ученые богословы отзывались с уважением и похвалою о Катихизисах и Богословии Платона, которые написаны, по отзыву одного знаменитого богослова прошлого столетия, Преосвященного Макария, «просто, общенародно и на отечественном языке, без строгой системы, но с довольном последовательностью»[478].

Святой современник Платона — Тихон, епископ Воронежский, советует белому духовенству читать «изрядно протолкованные Платоном десять заповедей Господних»[479].

Протоиерей Смирнов, Сергей Константинович, автор «Истории Троицкой Лаврской семинарии», «Истории Московской духовной академии до ее преобразования 1814—1870 гг. « и др. трудов, называет «Богословию Платона первым опытом решительного изгнания из богословской системы схоластических приемов[480]. «Богословия» Платона очень быстро сделалась популярной и была напечатана, и меньше чем за 20 лет после своего первого издания уже переведена на латинский, греческий, армянский, грузинский, немецкий, английский, голландский и французский языки[481].

Митрополит Московский Филарет богословские труды Преосвященного Платона относит к «оригинальным отечественным богословским трудам», которые, «при изъяснении догматической части, с пользою занимать могут и наставника и наставляемых»[482], и «известны в иностранном переводе, российское как сочинение»[483].

Филарет (Гумилевский), архиепископ Черниговский, считает, что митрополит Платон был учитель веры систематической. Содержание догматики Платона, читанной на латинском языке в Троице-Сергиевой семинарии, и ответ на вопрос о происхождении душ — в прибавлении к Творениям Отцов 1863 года, Филарет считает превосходным. Другие сочинения Платона тоже заслуживают внимания, например, Катихизис ддя священно и церковнослужителей, изд. Москва, 1775 г., потом много раз издавался, «Краткий Катихизис» для детей, в вопросах и ответах. Этот детский катихизис в первый раз издан в 1776 году, потом явилось: начальное учение человекам, хотящим учиться книгам, Москва, 1776 г. Здесь на первых страницах — азбука, нравственные изречения и заповеди; а затем детский катихизис. И еще катихизис в беседах, начально преподанный в академии народу (т. IX); этот катихизис содержит довольно полное и довольно отчетливое изложение догматов веры, и в своем роде должен быть признан образцовым»[484].

Какое впечатление произведи догматические труды Платона на его современников, об этом свидетельствует архимандрит Варлаам, ректор Троицкой семинарии. 27 мая 1765 года он писал Платону: «Дорогой ваш подарок, свидетельство вашего благорасположения ко мне, то есть богословие, вами сочиненное, подучил я с таким удовольствием, какое обыкновенно чувствует человек от величайшего, неожиданного радостного события. Я уверен, что вы много положили в этом труда, но радуюсь, что труд этот совершен не вотще. Доселе все мы при изучении богословия пользовались книгами чужими для нас как по языку, так и по религиозным воззрениям, отчего многим пришлось немало уклониться от веры православной. Но теперь, когда станут читать напечатанную на отечественном языке вашу книгу, написанную согласно со Священным Писанием и верою православною, не будет нужды в иностранных руководствах, потому что все необходимое для спасения можно почерпнуть из вашей книги. Итак вы достойны того, чтоб ученые и неученые, но желающие просветить свой ум истиною Божественною принесли вам глубокую благодарность, а я и вдвойне должен благодарить за то, что прежде других и притом в дар удостоился получить эту полезную книгу. Признаюсь, я еще не успел прочитать всей книги, но большую часть прочитал и в том что прочитал удивлялся изяществу слога, хвалил тщательность; от чтения ее не мог отвлечь меня сон Пока не насыщусь, не перестану ее раскрывать и читать. Не подумайте, чтобы в моих словах скрывалась лесть, свидетельствуюсь истиною Божественною, которая так изложена точно в вашей книге, имеющей особенно то достоинство, что она очищена от бесполезных вопросов схоластических и тонкостей в изъяснении Священного Писания, которое представляют много трудностей, а ко спасению или мало, или вовсе не относятся»[485].

Еще до издания в свет печатной системы Богословия митрополит Платон составил рукописный курс богословских лекций, читанных им в Троицкой Лаврской семинарии в 1761—1763 гг., «впрочем, неполный»[486].

Вот таковы отзывы о трудах митрополита Платона, как его современников, так и лиц, живших в прошлом столетии, когда память о Платоне, как догматисте, не затмили новые светила, подвизавшиеся на богословском поприще.

Все приведенные нами мнении и отзывы о догматических трудах митрополита Платона свидетельствуют о жизненности их и трезвости понимания деда, которое так было необходимо в эпоху жизни митрополита Платона.

Кроме того митрополиту Платону принадлежат труды по нравственному богословию: «Краткое христианское нравоучение и «Наставление моему Моисею» по каноническому праву: «Инструкции благочинным священникам», а по полемике «Увещание раскольникам» (о нем говорилось выше) «и «Нравственный пластырь», изданный в 1811 году.

Занимался митрополит Платон и другими учеными работами. Так он делал опыты исправления текста славянской Библии, хотя этот его труд до нас не дошел. Заслуживают внимания и его переводы первой части бесед св. Иоанна Златоуста на книгу Бытия и писем св. Григория Богослова.

Еще митрополиту Платону приписываются: а) Примечания на книгу г-на Дютенса о Греко-Российской Церкви, (1792 год); б) Примечания на энциклопедические вопросы г-на Вольтера и в) Мнение о Тильзитском мире и умыслах Наполеона.

 

ГЛАВА VIII.

 МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ СВОЕЙ ЖИЗНИ

Т

ридцать семь лет Платон управлял Московскою паствою. 29 июня 1787 г. он был возведен в сан митрополита, 6 ноября 1797 г. ему был пожалован орден святого Андрея Первозванного, а в 1810 г. награжден орденом святого князя Владимира первой степени.

За период своего управления Московской епархией, Митрополит улучшил состав своего духовенства так, что оно стадо совершенно неузнаваемо по своему образованию, душевным качествам и поведению. «Если Преосвященный Платон, — говорит прот. В. Магнитский, — в такой незначительный срок, как пять лет, успел обновить состав Тверского духовенства, то как он улучшил Московское, в течение 37-ми лет?[487]. И сам архипастырь к концу своей жизни любил говорить по адресу своего духовенства: «Я его застал в лаптях»[488] и обул в сапоги, из прихожих ввел в залы господ»[489].

Улучшив состав своего духовенства, Архипастырь не переставил следить за ним. От разнообразных занятий на пастве, требовавших личного присмотра, отвлекали Преосвященного поездки в С.-Петербург для присутствования в Святейшем Синоде. И самого Платона тяготило пребывание в Святейшем Синоде, так как члены его часто преследовали больше свои выгоды, чем общие интересы св. Церкви, что несвойственно было пламенному и ревностному Святителю[490]. Поэтому Митрополит неоднократно обращался с просьбой к императрице отпустить его в епархию и совершенно освободить от должности синодального члена. В первой просьбе ему дан был только годичный отпуск. По истечении срока отпуска Платон в начале 1778 года снова отправился в Петербург для заседания в Святейшем Синоде. Находясь в Петербурге, он не оставлял дел и по епархии. С каждой почтой ему приходили из епархии и из Лавры «премногие дела и прошения, и немедленно реша, отправлял их в свои места»[491].

По окончании года, тяготясь пребыванием в Синоде, где повторялись те же неприятности, которые Святитель испытывал раньше, он снова просит императрицу отпустить его в епархию и навсегда освободить от присутствия в Святейшем Синоде. Отпуск был дан, но «только паки на год». Когда, в 1781 году, Платон еще раз подал прошение императрице об увольнении из членов Синода, то, через Потемкина, получил ответ, что императрица предоставляет ему самому решить «или ехать, коли нужных дел нет, или не ехать»[492]. Получив такой неопределенный ответ, Платон счел за лучшее отправиться в Петербург, куда и прибыл в конце 1781 года. В половине 1782 года он подучил повеление отправиться в Москву для открытия вновь учрежденного наместничества. Архипастырь с радостью отправился домой, полагая, что если ему не назначено срока для возвращения, то может там остаться навсегда[493]. Теперь уже Платон старался полностью отдавать все свои силы и способности по управлению епархией.

А между тем, телесные силы митрополита Платона все более и более стали ослабевать. Его сильно беспокоили различные болезненные недуги: продолжительный кашель, по временам случавшаяся глухота, зубные боли, боли от камней в печени и особенно он мучился гемороидами.

Но, несмотря на усиливавшиеся телесные недуги, забота о благе епархии не оставляла Платона. Из писем его к Амвросию Подобедову, в то время митрополиту Петербургскому, и своему викарию Августину Виноградскому[494], видно с каким живым и сердечным вниманием следил он за всем, что касалось блага Московской епархии и Церкви вообще Многое в положении дед церковных возбуждало скорбь в Платоне.. Признаю, — писал он к Амвросию, что вы многими трудами отягощены; но за то и воздаяние много от Щедрого Подвигополож-ника. Я живу, конечно, спокойнее, но по остатку ревности воображая состояние Церкви, духовенства и христианства, не могу не снедаем быть оною»[495]. «Хлопот и досады конца нет, — писал в январе 1809 года Митрополит своему викарию, -благослови Господи новый год благостию! Вот и префекта Евгения берут. Когда бы хотя Филарет был возвращен. Из Петербурга пишут чтоб я ждал беды, какая еще беда угрожает. Говорят о реформе консисторий и о посажении прокуроров. Это будет довершением зол. Нам будет нечего делать, или во всегдашней быть ссоре и беспокойстве[496].

В начале 1810 года митрополит Платон думал отказаться от управления епархией[497]. Извещая об этом намерении своего викарии он писал: «Я думаю себя сколько-нибудь утешить. Я намерен все епархии правление сдать на вас, ибо императрица дозволила мне жить в Лавре, а на то время сдать правление викарию. Я о том и Синод извещу. Благословите. Делать нечего, я изнемог и духом и телом. Вы можете: вертитеся, — а мне уже не под леты»[498].

Митрополит Платон продолжал управлять епархией до июня 1811 года, В этом году, чувствуя великое изнеможение сил, через обер-прокурора Голицына, испросил у государя увольнение от управления епархией. Того же года 15 июня последовал указ Святейшего Синода Преосвященному Августину с изложением именного указа Святейшему Синоду от 13 июня, что митрополит Платон, но случаю его тяжелой болезни и согласно его просьбе увольняется от епархиальных дел впредь до выздоровления, а управление оных вверяется его викарию, Преосвященному Августину, епископу Дмитровскому.

Впрочем, архипастырь не совсем устранял себя от управления епархиею. 1 июля 1811 года, как говорит Н. Розанов, Митрополит дал Преосвященному Августину предписание:

1) При управлении моей паствой кратко мне давать знать об указах Синодских.

2) Монастырским делам всем по прошениям иметь ко мне отношение.

3) Ежели случится особенное на какое-либо место производство, прежде писать ко мне и спрашивать.

4) Ежели вы рассудите еще о чем-нибудь доложить мне, то дозволяется в таком случае писать ко мне[499].

Так сходил со своего поприща великий архипастырь, митрополит Платон, управлявший Московскою епархиею 37 лет, и за устройство духовенства московской епархии, по справедливости, преданием названный «отцом московского духовенства».

Освободившись от многих дед по епархии, митрополит Платон надеялся последние свои дни прожить спокойно без всяких житейских тревог. Но Промысл Божий судил ему до самой смерти служить Св. Церкви и отечеству.

Ревнуя о благе своего Отечества, митрополит Платон не переставал следить за его судьбами. Когда же, в 1807 году, 27 июля, был заключен Александром I и Наполеоном мир, то Митрополит как дальновидный архипастырь, был против этого мира, называя его ложным и коварным. Изобразив ужасы Наполеоновой политики, Платон писал императору, что «Мир сей опаснее для нас, нежели война... «Коль скоро еще будем верить, то падем, падем бедственно, и слава наша затмится так, как затмилась слава несчастной Трои»[500]. Платон говорил императору, что «нет другого средства спасти себя и всех от порабощения, как только войну иметь с французами и победить их, и потом общим согласием всех народов, населявших Европу, наказать злоумышленников»[501], сделавших неисчислимые бедствия народам Европы.

Митрополит был прав. Это был подготовительный шаг к покорению русского народа. Вскоре, т. е. в 1812 году, Наполеон с двадцатью покоренными народами двинулся на Россию. Митрополит, находившийся в это время в Вифании, услышав о вторжении французских войск в Россию, воскликнул: «Боже мой! до чего я дожил, и горько заплакал[502]. Архипастырь прекрасно понимал, какой страшной опасности подверглась Россия и какие раны мог нанести ей новый «Атилла».

Когда 12 июля прибыл император, то Митрополит не мог прибыть туда, хотя и делал к тому несколько попыток: приказывал подавать карету, но дойти до нее не мог. Тогда он решил преподать заочное свое благословение. Подобно Преподобному Сергию, благословившему на брань князя Димитрия Донского о Мамаем, Митрополит 14 июля послал с наместником Лавры, архимандритом Самуилом, в благословение императору и воинству древний чтимый образ Преподобного Сергия, написанный на его гробовой доске и сопутствовавший Петру I в его походах и сражениях. При этом Святитель ободрял императора примером Давида, победившего гордого Голиафа, и предсказывал победу. Митрополит, как и все русские люди, в глубине души лелеял надежду, что враг не далеко вторгнется в пределы России, что победоносные русские войска, несмотря на свою сравнительную малочисленность, соединившись, сумеют дать ему отпор. Он не знал гениального плана Барклай-де-Толли (втянуть Наполеона вглубь России и взять его измором) и переход каждого города русского в руки французов был для него ударом, «в сердце ножа». Когда потребовались денежные средства, Архипастырь откликнулся с юношескою живостью. От Лавры, по его распоряжению, было пожертвовано 7000 руб. ассигнациями, 2500 руб. серебром и из собственных средств 342 четвертных империала[503]. Кроме того, значительная сумма была собрана от братии Вифанского и Махрищского монастырей, от начальствующих лиц и учителей Вифанской семинарии.

В конце августа, несмотря на большой упадок своих сил, митрополит прибыл в Москву, чтобы утешить и ободрить жителей. Прошел слух, что маститый Архипастырь пребудет на Поклонную гору за Драгомиловской заставой, чтобы благословить москвичей на смертный бой с врагом. Когда вражеские войска приближались к Москве, и уже были видны «бивачие огни», Митрополит не хотел оставлять Москвы. «Трудно решить, — говорит прот. В. Магнитский, — что больше всего его удерживало здесь: любовь ли к столице, уже обреченной на погибель, жалость ли к духовенству и пастве, или жажда мученичества, Во всяком случае думы его в это время едва ли были о себе[504].

Окружающие напоминали ему об опасности дальнейшего пребывания в столице и просили удалиться в Вифанию.

Долго он не соглашался, «Казалось, — по словам проф. Снегирева, — ему легче было расстаться с душой, чем с Москвой»[505].

Наконец, он упал на колени перед образом Спасителя и, долго молился со слезами; сам потом не мог встать, его подняли, карета уже была готова и 31 августа Архипастырь выехал в Вифанию. Когда слух о занятии Москвы неприятелем достиг Митрополита и он узнал об ужасах, которым предавались «изуверы»[506] — это было страшным ударом для больного старца и он быстро стал таять. Память ему стала изменять, соображение притупилось, язык коснел, глаза тускнели и он едва мог передвигать ноги. Когда сознание прояснялось, он отдавал разные распоряжения и утешал и ободрял окружающих.

События, между тем, шли своей чередой. Наполеон стал чувствовать недостаток в съестных припасах и 11 октября выступил из Москвы. Когда Митрополит узнал об этом радостном известии, через адъютанта подпоручика Палицына, он заплакал от радости, перекрестился и сказал: «Слава Богу, Москва свободна, и я теперь умру спокойно!» Архипастырь благодарил Бога за освобождение столицы и собирался поехать туда, чтобы своим приездом утешить свою паству. Он имел еще силы составить свое знаменитое доненесение Святейшему Синоду о чудесном сохранении Лавры и Вифании от врагов. Казалось, радостные известия, то и дело приходившие с театра военных действий, должны были оживить и ободрить Митрополита, столь любившего свое отечество, И действительно всякая радость, полученная с войны, оживляла его, но за сильным волнением всегда следовало ослабление и упадок сил. Так прошел целый месяц, Настало II ноября. Накануне, вечером, старец сказал своему духовнику: «Теперь все решится»[507]. Он велел вынуть кипарисовый гроб, заготовленный им около девяти лет назад. В 12 ч. дня Святитель сел за обычную скромную трапезу. За столом, в конце обеда, он почувствовал, очевидно, последний апоплексический удар (первый был в 1806 г.). Вставши с кресла, он взял графин с водою, чтобы освежиться, но в это время у него подкосились ноги, и он тихо стал опускаться на пол. Его взяли и положили на софу. Как будто он хотел что-то сказать, но язык уже не повиновался ему, и духовник стал читать над ним отходную. Около часа продолжалась агония и в два часа пополудни Платон предал дух свой в руки Господни. Кончина была настолько тихая, что присутствующие не заметили его последнего вздоха. 12 ударов Лаврской и Вифанской колоколен возвестили всем о тяжелой утрате.

Архипастырь был облачен по установленному чину и 14 ноября состоялось торжественное перенесение тела его в Лавру. Отпевание Платона было совершено в Троицком лаврском соборе 16 ноября преосвященным Августином, соборне с архимандритами и иеромонахами, при громадном стечении народа. По отпевании гроб с телом Святителя, при унылом перезвоне колоколов и при пении погребальных стихир, священнослужители понесли в Вифанию — место, которое им самим было выбрано при жизни. Преосвященный Августин, сопровождавший гроб своего учителя, подходя к вратам обители, воскликнул: «Вифания! Грядет к тебе родитель твой, но ты всегда пребудешь сиротой».

При обильном проливании слез всеми присутствующими, гроб был опущен в приготовленную могилу. Над могилой был поставлен скромный памятник из дикого камня с надписью, им самим сочиненною: «Здесь погребен телом Преосвященный Платон, Митрополит Московский, архимандрит Троицкия Лавры и сея Вифанския обители и при ней семинарии основатель»[508]. И следующие стихи:

 

«Читатель! вспомни всех судьбу,

Пролей о нем свою мольбу:

Да в Бозе дух его опочивает,

Восстав, и тело с ним да воссияет.

Вся на земле суть временна и тленна,

Непостоянна вся и переменна;

Един покой на небесах:

Лети в них веры на крылах!»[509].

 

Так кончил свою многоплодную жизнь митрополит Платон, попечительнейший о своей пастве Архипастырь и просвещеннейший муж своего времени.

От митрополита Платона осталось два духовных завещания — одно, представляющее собою, так сказать, исповедь его, и другое — распорядительного характера. В первом, составленном на 64-м году жизни Платона (1801 г.) и потом подтвержденном в 1806 и 1807 гг., Платон высказывает чувство благодарности Богу за полученные от Него благодеяния и просит Бога простить его прегрешения. Затем, Платон также молит, чтобы йог благословил Православную Российскую Церковь, всех благодетелей Платона, простил его врагов, которых он и сам прощает...

Завещание же распорядительное, написанное в 1807 году, показывает особую заботу Платона об основанных им заведениях. Приводим это завещание: «Книги все, которые после меня останутся, сдать в библиотеку Вифанской семинарии, в которую уже вся моя библиотека и отдана». Денег после меня других не останется, и потому прошу в изыскании их не трудиться, ибо какие были деньги от жалованья и доходов, — те все, по желанию моему, распределены, а именно:

1) Положено 10.000 руб. в банк на Лавру для поминовения моего, на что и билеты из воспитательного дома в соборе есть с моею подписью.

2) Положено на семинарию и на учеников Платоновых 10.000 руб., на что и билет есть в соборе с моею подписью.

3) Положено еще 10.000 руб., на богадельных Вифанских и на монастырь Спасо-Вифанский и на семинарию Вифанскую, на что есть билет с моею подписью.

4) А как разделять с сих 30 тыс. руб. получаемые проценты, и как их распорядитъ — предоставляю будущему начальнику и учрежденному собору с тем, что они могут и весь капитал потребовать, ежели какая по какому месту польза или необходимая нужда принуждать будет. Положено еще 10.000 руб.: на Московскую академию 4000 руб., на Чудов монастырь 2000 руб., на внуков моих (дети племянника Платона — Нестеровы) — 4000 руб., на что есть и билет в соборе с надписью моею».

В 1952 году, по благословению Святейшего Патриарха Алексия, останки митрополита Платона перенесены из Вифании в Троице-Сергиеву, в Свято-Духовскую церковь, где все носит память о его трудах и благотворной деятельности.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

О

бозревая святительские труды митрополита Платона, нельзя не заметить, что приснопамятный иерарх был ревностным архипастырем, прекрасным администратором, выдающимся церковно-общественным деятелем, даровитейшим проповедником и разносторонним ученым.

Ниспосланный Богом для защиты и утверждения истины Православия в трудную для Русской Церкви эпоху XVIII века, митрополит Платон, — этот великий деятель Церкви, служит ярким образцом и высоким примером как для всех настоящих, так и для последующих церковных и общественных деятелей. Для представителей русской исторической науки он является основоположником систематической разработки целой отрасли исторической науки — русской церковной истории, для представителей интеллектуальной жизни русского общества, как выдающаяся умственная сила и непоколебимый ревнитель просвещения и воспитания. Для ревнителей о высоком нравственном самосознании русского общества он поистине редчайшая нравственная личность и светлая душа. Наконец, для всякого патриотического сознательного человека, он один из тех, кого следует считать «одною из главных пружин государственного организма», ибо под его архипастырским руководством, в эпоху Отечественной войны 1812 года, образовались и выступили на служение

Церкви и Отечеству многочисленные церковные деятели, которые украсили носимый ими священный сан и вместе с тем снискали своими патриотическими подвигами благодарную память потомства[510].

Изучая жизнь митрополита Платона, необходимо особо подчеркнуть, что вся его кипучая деятельность была посвящена благу Святой Церкви и Великой Родине, которым он оказал неоценимые услуги[511].

Его глубокий ум постоянно проявлялся во множестве разнообразных дел. Его ученость, не ослабевавшая энергия и удивительная способность к труду поражали всех, а особенно лиц, окружавших его. Это был действительно добрый архипастырь своей многочисленной паствы и лучшее украшение нашей Церкви, которой служил он верой и правдой более полвека, и в то именно время, когда ощущалась острая нужда и именно в таких ревностных пастырях, каким и был Преосвященный Платон. Т. Поселянин говорит, что «этот Архипастырь высоко поставил знамя святительского сана и вызвал общее уважение к своей личности и способствовал возвышению архиерейского достоинства, столь низко стоявшего при Феофанах и Биронах»[512].

Надо так же отметить, что митрополит Платон высоко поднял уровень нашего рядового духовенства; упорядочил сложную машину епархиального управления как в Твери так и в Москве. Он возобновим, поддержал и украсил многие монастыри и церкви, а некоторые основал вновь Им было весьма много сделано по отношению к русскому церковному расколу. Его любвеобильное архипастырское сердце искало путей к воссоединению раскольников с Церковью, к учреждению единоверия Он так же много сделал для рядового духовенства и особенно для духовного просвещения русского народа и будущих пастырей во вверенных ему школах. Он внес так же неоценимый вклад в тогда скудную русскую богословскую науку Противоборствуя нечестию, вольнодумству и суеверию он с апостольскою ревностию насаждал истинную веру и благочестие. Он создал ряд образцовых учебных заведении, превратив бедные школы в рассадник академического просвещения. Московская Духовная Академия, через дна года после смерти Святителя, переведенная в Троице-Сергиеву Лавру, в научном смысле являлась созданием его мысли и трудов. В учрежденном им Вифанском монастыре была основана и создана образцовая Семинария. Троицкая лавра Преподобного Сергия полна воспоминаниями о благоустроительной деятельности митрополита Платона. Отрадно отметить, что он создал не только ряд школ и монастырей, но и самую богословскую науку и ее деятелей во славу Святой Церкви. Он воспитал целый ряд крупных церковных деятелей, в числе которых был и знаменитый митрополит Филарет Дроздов.

Православное монашество со времени митрополита Платона обогатилось многими замечательными представителями богословской учености, которыми по праву может гордиться Православная Русская Церковь. Он укрепил Православие новыми устоями научного знания и вывел нашу богословскую мысль на твердую почву самостоятельности[513]. До него духовное просвещение довольствовалось учебными компиляциями, а он направил его к самым истокам истины, и плоды этого мы видим, прежде всего, в учении его питомца митрополита Филарета, называемого «спасителем чистоты Православия»[514], а также и в целой плеяде его воспитанников, профессоров Московской Академии.

Таков был этот совершитель Тайн, страж дома Господня, проповедник слова Божия, покровитель и ревнитель просвещения в русском народе, отец отцов, наставник наставников «печальник о всей земле Русской»[515].

В силу сказанного, неудивительно становится то преклонение перед Платоном, которое мы видим в лице его современников, еще при жизни почитавших его праведником. После же его смерти могила митрополита Платона привлекала богомольцев-паломников, которых он так горячо любил, о которых так заботился и был отцом.

И до сегодняшнего дня любовь к великому Святителю не иссякла в сердцах верующих людей. Доказательством этого служит постоянное поминовение почившего Иерарха за богослужениями во всех Лаврских храмах, в церкви Патриарших покоев, в Лаврском подворье — Переделкино и во многих храмах нашей великой Родины.

Имя митрополита Платона живет и вечно будет жить среди православных людей, которым он воистину оставил великое и драгоценное наследие. Его имя можно поставить на одно из первых мест после Великих Отцов Церкви Он из тех, чья память «в род и род».

Мне хочется закончить этот труд словами епископа Феодора, ректора Московской Духовной Академии: «Благословен Бог, давший такого Святителя Русской земле, благословен Бог, давший этого Святителя Московской Церкви»[516], и своими скромными словами: «Благословен Бог, Который вразумил и помог мне, хотя и очень кратко, изложить святительские труды этого Великого Иерарха Русской Православной Церкви».

ПЕРЕЧЕНЬ
ИСТОЧНИКОВ И (ВАЖНЕЙШИХ) ПОСОБИЙ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ПРИ НАПИСАНИИ НАСТОЯЩЕЙ РАБОТЫ

1...... Платон (Левшин) митрополит Московский. Полное собрание сочинений. Том I—ХХ, изд. Сойкина О. г. 1913 г.

2...... Платон, митрополит. Православное учение или сокращеннее христианское Богословие, М, 1819 г.

3...... Платон, митрополит Московский. Изображение жизни и деяний митрополита Московского Платона; часть 1—2, изд. 2-е, вновь исправленное и дополненное. М., 1822 г.

4...... И. М. Снегирёв. Жизнь Московского митрополита Платона; изд. 4-е, Москва, 1890 и 1891 гг.

5...... И. П. Розанов. Московский митрополит Платон, СПб, 1913 г.

6...... Н. П. Розанов. История Московского епархиального управления со времен учреждения Святейшего Синода, ч. 3-я. М., 1870 г.

7...... С. г. Рункевич. История Минской архиепископии (1793—1832) СПб., 1883 г.

8...... Д. Соколов. Собрание педагогических статей о преподавании Закона Божия. СПб., 1900 г.

9...... С. К. Смирнов. История Троицкой семинарии, Москва, 1867 г.

10.... С. К. Смирнов. История Московской Славяно-греко-латинской академии. Москва, 1856 г.

11.... С. К. Смирнов. Спасо-Вифанский монастырь, Москва, 1889 г.

12.... С. К. Смирнов. Письма митр. Платона.

13.... Письма митр. Московского Филарета в наместнику Свято-Троицкой Сергиевой Лавры архим. Антонию. 1842 — 1849 гг., ч. 2-я, Москва, 1878 г.

14.... Покровский. Гавриил, митр. Новгородский и СПб как церковнообщественный деятель — «Христианское Чтение, 1901 г., т. т. X—XI.

15.... А. А. Беляев. Хозяйственная деятельность митр. Платона (к столетию со времени открытия семинарии в Вифании) Москва, 1900 г.

16.... А.А.Беляев. Столетие одного из памятников просветительной деятельности митрополита Платона. Москва, 1900 г.

17.... А.А.Беляев, Митр. Платон, как строитель национальной школы (духовной) « Богословский Вестник», 1912 г., т. ХII, Сергиев Посад, 1913г., стр. 3.

18.... А.А.Беляев. Из истории старой духовной школы «Душеполезное Чтение», 1889 г., ч. 2-я, стр. 320—666.

19.... А. А. Беляев. «Богословский вестник», июль, 1895 г.

20.... А. А. Беляев. «Душеполезное чтение», 1895, 1897, 1900 гг.;

21.... Проф. А. Бронзов. Нравственное богословие в России в течение XIX столетия — «Христианское чтение», 1901 г., VI—ХII.

26.... П. В. Знаменский. История Русской Церкви.

27.... П. В. Знаменский. Исторические труды Щербатова и Болтина в отношении к Русской церковной истории — «Труды Киевской Духовной Академии», 1862 г.

22.... М. В. Лысогорский. Московский митр. Платон (Левшин) как противораскольничий деятель. Ростов-на-Дону, 1905 г,

23.... И. М. Громюгласов. Новое исследование о Московском митр. Платоне. Москва, 1907 г.

24.... П. В. Знаменский. Чтения из истории Русской Церкви за время царствования имп. Александра I. Казань, 1885 г.

25.... П. В. Знаменский. Духовные школы в России до реформы 1808 г. Казань, 1881 г. История Русской Церкви. — Исторические труды Щербатова и Болтина в отношении к Русской церковной истории — «Труды Киевской Духовной Академии», 1862 г.

28.... П. В. Знаменский. Законодательство Петра Великого относительно чистоты веры и благочиния церковного — «Православный собеседник», 1864 г. Положение духовенства в царствовании Екатерины II и Павла I. Москва, 1886 г. «Чтения из истории Русской Церкви за время царствования Екатерины II». Православный собеседник, 1875 г., ч. I-я.

31.... Прот. В. Магнитский. Платон II (Левшин), митрополит Московский, Казань, 1912 г.

32.... В. Виноградов. Об изучении жизни и трудов и чествовании памяти Платона, итр. Московского — «Богословский Вестник», 1812 г.

29.... П. В. Знаменский. Положение духовенства в царствование Екатерины II и Павла I. Москва, 1886 г.

30.... П. В. Знаменский. «Чтения из истории Русской Церкви за время царствования Екатерины II». Православный собеседник, 1875 г., ч. I.

33.... Б. В. Титлинов. «Христианское Чтение», 1912 г.

34.... Б. В. Титлинсв. «Гавриил (Петров), митр. Новгородский и СПб, Петроград, 1916 г

35.... В. Четверкин. «Платон, митр. Московский, СПб., 1812 г.

36.... А. Надеждин. «Митрополит Московский Платон, как проповедник, Казань, 1882 г.

37.... Арх. Филарет Гумилевский. Обзор русской духовной литературы, СПб., 1884 г.

38.... П. Казанский. Отношение митр. Платона к императрице Екатерина II и Павлу I — «Чтения Моск. Общества наторят и древностей Российских».

39.... А. Барсов. Очерки жизни митр. Платона Москва, 1891 г.

40.... Письма митр. Московского Платона к преосвященным Амвросию и Августину — «Православное обозрение», 1869 — 1870 гг.

41.... В. Нечаев. Платон, митр. Московский в его отношениях к единоверию — «Православный собеседник», 1903 г.

42.... А. Родосский. Рукописи и книги церковной печати, поступившие в академическую библиотеку в 1900 г.

43.... А. Родосский. «Сведения о некоторых редких экземплярах древнеславянских книг, хранящихся в библиотека СПб. Дух. Академии — «Христианское Чтение», ч. 2-я, 1880 г., стр. 409.

44.... А. Ежов. По каким книгам поучались у нас Закону Божию в XVIII столетии и чему обучились? — «Странник», 1896 г. № № IV — VI. 45. А. Ежов. «О церковно-религиозном образовании в России в XVIII в. — «Странник» 1896 г.

46.... Л. Золотницкий. Вольнодумство русского общества — «Странник», 1903 г. сентябрь.

47.... Проф. В. Лебедев. История СССР до XIX в. Москва, 1945 г.

48.... Ф. Терновский. «Русское вольнодумство при имп, Екатерине II и эпоха реакции. Труды Киев. Дух. Академии, 1868 г.

49.... Сумков. Записи о жизни... митр. Московского Филарета, Москва, 1868 г.

50.... Творения св. Тихона Задонского. Москва, синодальная типография, изд. 3-е, 1376 г.

51.... М. О. Коялович. История воссоединения западнорусских униатов старых времен, СПИ., 1873 г.

52.... М. О. Коялович. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1901 г.

53.... В. О. Ключевский. Куре новой русской истории.

54.... Корсаков. «Русский архив, 1880 г.

55.... Карташев. «Христианские Чтение, 1903 г., ч. 2-я.

56.... А. Незеленов. Литературные направления в екатериновскую эпоху. СПб., 1889 г.

57.... А. Незелнов. Н. И. Новиков. СПб., 1875 г.

58.... В. Новаковский. Платон, митр. Московский СПб., 1870 г.

59.... М. В. Морошкин. Иезуиты в России в царствование Екатерины II и до наших времен. СПб., 1867 г. 60. Евгений (Болховитинов), митр. Киевский. Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греке Российской Церкви. СПб., 1827 г. т. 1

61.... Бонтыш-Каменокий. Словарь достопримечательных людей Русской земли. СПб, 1836 г. т. I

62.... И. Тэн. Лекции об искусстве (философия искусства). Москва, книгоиздательство «Польза».

63.... И. А. Чистович. Феофан Прокопович и его время. СПб., 1868 г.

64.... Заведеев. История русского проповедничества от ХVII в. до настоящего времени. М., 1879 г.

65.... С. М. Соловьев. Архив историко-юридических сведений, относящихся к России, 1885 г.

66.... М. А. Поторжинский. История Русской церковной проповеди; Киев, 1901 г.

67.... А. Ивановский. По поводу некролога еп. Евгения — «Странник», 1881 г.

68.... Д. С. Дмитриев. Платон, митр. Московский и Спасо-Вифанский монастырь. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1897 г.

69.... Архим. Григорий, Сборник для любителей духовного чтения. Москва, 1889 г., ч, 1‑я.

70.... Н. Самойлов. Киев в начале своего существования, Москва, 1834 г.

71.... Н. Самойлов. Златые врата Ярославовы. Москва, 1884 г.

72.... Г. Поселянин. Очерки из Истории Русской церковной и духовной жизни в XVIII в. —«Православное обозрение, 1870 г.

73.... Трегубов. Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в., по мемуарам иностранцев. Киев, 1884 г.

74.... Прот. А. Никольский. Лица духовного чина Московской епархии в их служении Церкви и Отечеству. Москва, 1912 г.

75.... А. П. Лебедев. Церковная историография в главных ее представителях с IV по XIX вв. М., 1898.

76.... А. А. Сович. История Русской Православной Церкви (машинопись).

77.... Проф. Н. И. Муравьев. Лекции по истории Древней Церкви для I курса Московской Духовной Академии

78.... Д. Фонвизин. Собрание оригинальных произведений, изд. т-ва А. Ф. Маркса, СПб.

79.... Бонтыш-Каменский. Словарь достопримечательных людей Русской земли. СПб., 1836, т. I—V.

80.... В. Беликов. Отношение государственной власти к Церкви. М., 1874 г.

81.... С. М. Соловьев. История России. М., 1885 г.

82.... Пыпин. История Русской литературы.

83.... История СССР под редакцией М. Н. Тихомирова и Дмитриева, 1948 г., т. I.

84.... «Чтения в обществе любителей духовного просвещения» 1874, 1881 и 1879 гг.

85.... «Сборник Русского Исторического общества. СПб., 1872, 1874, 1880, 1867 гг.

86.... Акты Академии Наук за 1777 г.

87.... «Всякая всячина», журнал, 1770 г.

88.... «Живописец, журнал, 1772 г.

89.... Сатирический журнал Афанасьева.

90.... «Собеседник любителей русского слова», 1778 г.

91. «Христианское Чтение» 1903 г.

92.... «Православный собеседник» 1900 г.

93.... «Странник» 1896 г.

94.... «Труды Киевской Духовной академии 1688 г.

95.... Московские церковные ведомости, 1905—1906 гг.

96.... История СССР. Россия в XVIII и XIX вв. Москва, 1955 г.

ОГЛАВЛЕНИЕ



ГЛАВА I.
ЭПОХА, В КОТОРУЮ ЖИЛ И ТРУДИЛСЯ МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН.. 1

ГЛАВА II.
БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ О ПЕТРЕ  (В ИНОЧЕСТВЕ ПЛАТОНЕ) ЛЕВШИНЕ 
ДО ВОЗВЕДЕНИЯ В СВЯТИТЕЛЬСКИЙ САН.. 11

ГЛАВА III.
ПЛАТОН — АРХИЕПИСКОП ТВЕРСКОЙ.. 20

ГЛАВА IV.
СВЯТИТЕЛЬСКИЕ ТРУДЫ МИТРОПОЛИТА ПЛАТОНА
НА МОСКОВСКОЙ КАФЕДРЕ.. 26

а) Административная деятельность. 26

в) Противораскольничья деятельность 
и учреждение единоверия.. 55

ГЛАВА V.
МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН, КАК ПРОПОВЕДНИК.. 58

ГЛАВА VI.
ЗАБОТЫ МИТРОПОЛИТА ПЛАТОНА
О ДУХОВНОМ ПРОСВЕЩЕНИИ.. 72

ГЛАВА VII.
УЧЕНЫЕ ТРУДЫ МИТРОПОЛИТА ПЛАТОНА.. 84

ГЛАВА VIII.
МИТРОПОЛИТ ПЛАТОН В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
СВОЕЙ ЖИЗНИ.. 91

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.. 96

ОГЛАВЛЕНИЕ.. 102

 



Сноски



[1] П. Знаменский, Исторические труды Щербатова и Болтина в отношении к русской Церковной истории. — «Труды Киевской духовной академии», 1862, т.II, стр.44.

[2] П. Золотницкий, Вольнодумство Русского общества – «Странник», 1903, сентябрь, стр.320.

[3] История СССР под редакцией М.Н. Тихомирова и Дмитриева, 1948, т. 1, стр.245.

[4] Письма императрицы Екатерины II к Вольтеру и некоторые Вольтера к Екатерине во французском подлиннике с русским переводом помещены в «Сборнике Русского Исторического общества», т.т. X, XIII, XXVII, I, СПб., 1872, 1874, 1880, 1867.

[5] Переписка Екатерины Великой с Вольтером, перевод Подлисецкого, ч. I, М., 1803, письмо 1, стр., 5. Лысогорский, Митрополит Московский Платон Левшин), как противо-раскольничий деятель. Ростов-на-Дону, 1905, стр. 25.

[6] Собственноручные письма императрицы Екатерины к Д`Аламберу и Д'Аламбера к императрице, напечатанные в «Сборнике Русского Исторического Общества», т. VII, СПб., 1871, стр. 178—182.

[7] «Сборник Русского исторического Общества», т. X, стр. 44—45.

[8] «ХVШ век. — Исторический сборник, издаваемый П. Бартеневым», кн. 1. М., 1868, стр. 259—263.

[9] «Записки кн. Дашковой, писанные ею самой" Перевод с английского языка. Лондон, 1859, стр. 172—173. Лысогорский, указанное сочинение, стр. 25.

[10] «Акты» Академии Наук за 1777 г. 4 акта, I. Лысогорский, указанное сочинение, стр. 12—20.

[11] П. Знаменский. Духовные школы в России до реформы 1808 года. Казань, 1881, стр. II (Наказ Екатери­ны II).

[12] «Письма Екатерины II к Дидро».

[13] Главная черта, говорит Гизо, отличающая состояние человеческого разума в XVIII в., это всеобщность, всеобъемлемость свободного исследования. Религия, политика, чистая философия, общество и сам человек, нравственная и вещественная природа становятся в одно и тоже время предметом изучения, сомнения, системы; древние науки образовываются, с ними возникают новые… В XVIII в., говорит он несколько далее, совсем не было, кажется, внешних фактов, перед которыми склонялся бы человеческий разум, которым он сколько-нибудь подчинялся: он ненавидел или презирал все общественное устройство… («История цивилизации», 1864 г., стр. 239).

[14] Надеждин. Митрополит Московский Платон, как проповедник. Казань, 1882, стр. 56.

[15] Ф. Терновский, Русское вольнодумство при Екатерине II и эпоха реакции. -"Труды Киевской духовной-академии». 1868, т. 1, стр. 455.

[16]П. Золотницкий, ук. соч., стр. 332.

[17] Д. Фонвизин. Собрание оригинальных произведений., изд. т-ва А. Ф. Маркса, СПб., изд. 3, стр. 547.

[18] Там же, стр. 345.

[19] Пыпин. История Русской литературы, т. IV, стр. 19; Соловьев. История России, 1885, т. ХХVI, стр. 321.

[20] Соловьев. История России, т. ХХVI, стр. 308—318.

[21] «Всякая всячина», журнал. 1770, стр. 264.

[22] «Всякая всячина», журнал. 1770, стр. 264.

[23] Сатирический журнал Афанасьева, стр. 130.

[24] Сатирический журнал Афанасьева, стр. 183—185.

[25] П. Золотницкий. Указ. соч., стр. 483.

[26] Морошкин. Иезуиты в России, стр. 265—266.

[27] Иконников. Значение царствования Екатерины II, стр. 7.

[28] Д.И.Фонвизин. Указ. соч., стр.206—207.

[29] А. Незеленов, Н. И. Новиков. СПб., 1875, стр. 50.

[30] П. Знаменский. История Русской Церкви, стр. 435; Морошкин. Иезуиты в России, стр. 265—266.

[31] Фон-Вигель. Воспоминание Фон-Вигеля. 4.П, стр.45.

[32] И. Тэн. Лекции об искусстве (философское искусство). Моск. книгоизд. «Польза», ч.3, стр. 10.

[33] Ф. Терновский. Труды Киевской духовной академии, и семинарии, июль, стр. 137—138.

[34] История СССР, т. 1, стр.296.

[35] П. Знаменский. Чтения из Истории Русской Церкви за время Царствования Екатерины II, — «Православный собеседник», 1875, ч. I, стр. 9.

[36] П.Знаменский, Чтения из истории… цит. сочин., стр. 20.

[37] Ф. Терновский, ук. соч., стр. 137—138.

[38] Там же, стр. 137—138.

[39] Там же, стр. 100.

[40] Там же, стр. 99.

[41] П. З Знаменский, Руководство, стр. 362—363.

[42] П. Знаменский. Чтения из истории, стр. 413.

[43] Там же, стр. 407.

[44] П. Знаменский. Руководство, стр. 373—374.

[45] Митрополит Платон, П.С.С., 1780 г., т. V, стр. 204—209.

[46] П. Знаменский. Положение духовенства в царство­вание Екатерины II и Павла I. М., 1880, стр. 165—167.

[47] П. Знаменский, Руководства, стр. 374.

[48] П. Знаменский. Положение духовенства в царствование Екатерины II и Павла I. И., 1880, стр:152, 150—157.

[49] П. Знаменский. Руководство, стр. 411.

[50] Там же, указ. сочин., стр. 412—413.

[51] П. Знаменский. Руководство, стр. 413—414.

[52] Там же, стр. 413.

[53] В. Беликов. Отношение государственной власти к церкви. Чтения в обществе любителей духовного просвещения. М., 1874, август, стр. 153.

[54] П.Знаменский, Чтения из истории Русской Церкви за время царствования императора Александра I. Казань, 885, стр. 222.

[55] П.Золотницкий, ук.соч., стр. 485.

[56] Н. Ежов. О церковно-религиозном образовании в России в ХVI в. «Странник», 1896, ч. I, стр. 239.

[57] Там же. Указ, соч., стр. 71—72.

[58] П. Знаменский. Руководство, стр. 397.

[59] Прот. Магнитский. Платон П (Левшин), митро­полит Московский. Казань, 1912, стр. 4.

[60] Митрополит Платон, П.С.С., 1913, т. II, Автобиография, стр. 331; И. Снегирёв, ук. соч., ч. 2, стр. 204.

[61] И. Снегирев, ук. соч., стр. 203.

[62] И. Снегирёв. Указ. соч., ч. 2, стр. 204.

[63] Там же, и Магнитский. Указ. соч., стр. 5.

[64] Митрополит Платон, П.С.С., т. II, стр. 331—332; Снегирёв, ч. 2, стр. 205. Н. Розанов, Москов­ский митрополит Платон, СПб., 1913, стр. 2.

[65] И. Снегирёв, ук. соч., ч. I, стр. 5.

[66] Митрополит Платон. П.С.С., т. II, стр. 333; И. Снегирев, ук. соч., ч. 2, стр. 206.

[67] Митрополит Платон. П.С.С., т. II, стр. 333.

[68] Там же, стр. 334.

[69] И. Снегирёв, ук. соч., ч. I, стр.7. Смирнов, Автобиография митрополита Платона, стр. 11.

[70] Митрополит Платон, П.С.С., т. II, стр. 335.

[71] Там же, стр. 335.

[72] Митрополит Платон. П.С.С., т. II, стр. 335; И. Снегирёв, ук. соч., ч. 2, стр. 208.

[73] Митрополит Платон. П.С.С.. т. II, стр. 335—336. И.Снегирев, ук. соч., ч. 2, стр. 208.

[74] И. С в, ук. соч., ч. II, стр. 208.

[75] Митрополит Платон, П.С.С., стр. 337.

[76] Митрополит Платон. П.С.С., т. II, стр. 337.

[77] Там же, стр. 338; Снегирев, ук. соч., ч. 2, стр. 211.

[78] И.Снегирёв, ук. соч., ч. I, стр. 12.

[79] Там же.

[80] Митрополит Платон. П.С.С., т. II, стр. 340.

[81] И. Снегирёв, ук. соч., ч. I, стр. 15; ч. 2, стр. 215.

[82] И. Снегирёв, ук. соч., ч. I, стр. 18.

[83] Там же, стр. 19.

[84] Прот. В. Магнитский, ук. соч., стр. 15—16.

[85] Митрополит Платон, П.С.С., т. II, стр. 348; И. Снегирёв, ук. соч. Ч. 2, стр. 219.

[86] И. Снегирёв, ук. соч., стр. 21.

[87] В. Магнитский, ук. соч., стр. 18.

[88] И.Снегирев, ук. соч., ч.1, стр.31.

[89] Митрополит Платон, П.С.С. Автобиография, стр. 349.

[90] Там же.

[91] Там же.

[92] И. Снегирев, ук. соч., ч. 2, стр. 221—222.

[93] И.Снегирев, ук. соч., ч.1, стр.33; Историческое описание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. М., 1852, стр.8.

[94] Митрополит Платон, П.С.С., стр. 351; Снегирев, ч.1, стр. 34.

[95] Там же.

[96] Митрополит Платон, П.С.С., т. II , стр.351.

[97] И.Снегирев, ук. соч., ч.2, стр. 224.

[98] Прот. В. Магницкий, ук. соч., стр. 23; Митрополит Платон, П.С.С., т.II, стр.352.

[99] И. Снегирев, ук. соч., ч. I, стр. 34.

[100] Саном Тверского архиепископа Платон пожалован был 22 сентября 1770 года, посвящен 10 октября в (Петербурге), а указ о переводе из Твери на кафедру Московского святителя он получил в 1775 году 21 января — Архив Св. Синода, д. 1770 г. октября 14, № 335; Д.1775 г. января 27, № 151, 152. Автобиография митрополита Платона, напеч. в «Душеполезном чтении», 1887, август, стр. 400, 404.

[101] Государственный архив Московской духовной академии, разр. XVIII, 1774 г., № 277. Лысогорский, ук. соч., стр. 126.

[102] Автобиография Митрополита Платона, «Душеполезное чтение», 1887, август, стр. 403.

[103] Митрополит Платон, П.С.С., т. II. Предисловие.

[104] Государственный архив Московской духовной академии, разр.XVIII, д.1774 г., № 277, Лысогорский, ук. соч., стр. 126.

[105] Автобиография, «Душеполезное чтение», 1887, август, стр.407.

[106] Там же, стр.400, 403—404.

[107] Автобиография, «Душеполезное чтение», 1887, август, стр. 401. Лысогорский, ук. соч., стр. 127.

[108] Автобиография, «Душеполезное чтение», 1887, август. Лысогорский, ук. соч., стр. 130.

[109] Там же, стр.132.

[110] Архив Тверской духовной консистории, дело по церквам с. Каюрова, Корчевского уезда, № 21; ср. № 19. Лысогорский, ук. соч., стр.133.

[111] Архив Тверской духовной консистории, дело по Христорождественской церкви г. Ржева, 1774 г., № 19. Лысогорский, ук. соч., стр. 133.

[112] Архив Тверской духовной консистории, дело по церкви села Обудова, Новоторжского уезда, 1774 г., № 7. Лысогорский, ук. соч., стр. 137.

[113] И. Снегирев, ук. соч., ч. 2, стр. 255.

[114] Там же.

[115] Там же, стр. 266.

[116] Архив Тверской духовной консистории, дело по Екатериненской церкви г. Твери, 1770 г., № 10. Лысогорский, ук.соч. стр. 133.

[117] Там же, дело по церкви Благовещения, что в Вольнех, 1771 г., № 10; дело по церкви Рождества Пресвятой Богородицы с. Ржева, 1773 г., № 12; дело по церкви с. Шутова, Ржевского уезда, 1772 г., № 12. Лысогорский, ук. соч., стр. 133

[118] Исторические материалы Тверской епархии, т.2, стр. 222—225. Лысогорский, ук. соч., стр. 133.

[119] Архив Тверск